черные фигурки тощих аборигенов в них. А следом шли по-мужски сдержанные сетования на то, что от кокосов и бананов уже тошнит, а вот по крымским персикам истосковался; что вездесущая влажность достала, а родная степная сухость вспоминается теперь ласковой, как материнское баюканье.
В благодарность за отменную службу получил двухнедельный (без дороги) отпуск, а также все бумаги, позволяющие повести Лену в загс и расписаться в ускоренном режиме. БПК тем временем вернулся домой, в Североморск, и вскоре бананы, кокосы и жара стали приметами утраченного рая. Зато подобрались на гитаре четыре ладных аккорда и хорошо под них пелась песня на стихи тоже крымчанина, бывшего морячка-североморца[14]:
У меня письмо от милой,
Пишет: «Слышу, как устал ты.
Погоди, февраль не минет —
Зацветет миндаль вдоль Ялты».
«Да, конечно», – отвечаю.
А она мне: «Ты не весел?
Погоди, родной, и к маю
Закипит сирень в Одессе».
<…>
Я в тревоге: что ни делай,
Голова от ветра стынет.
А она мне: «Мурманск белый
В октябре сгорит в рябине».
«Здесь, пишу я, только камни,
Да волна волну качает…»
И на то уже она мне
Ничего не отвечает.
Но это он пел, отдавая должное чувству, которое «любовь вообще». А Лене писал без сантиментов. Что будет поступать в Мурманское высшее инженерно-морское училище имени Ленинского комсомола. На дневное, так что пусть она смирится с не годичным, а шестилетним житьем врозь и учитывает это при составлении личных жизненных планов. Долго ждал ответа, даже уверился, что Лена не лучше Гали. И много в это время появилось надрыва в исполнении четырех аккордов, а особенно финальных строчек: «…И на то уже она мне ничего не отвечает».
Однако все же получил ответное письмо. И тоже лишенное светлой печали по поводу «любви вообще», а о том, что либо планы у них отныне и навсегда общие, либо пусть он катится к чертовой матери. Благо она, предвидя возможности такого укатывания, согласилась на ускоренную женитьбу еще и потому, что три их брачные ночи приходились на ее безопасные дни. Так что кормить ей никого, кроме себя, пока не надо, а для него хоть завтра может осуществиться мечта Мартина Лютера Кинга: «I’m free at last, I’m free at last, I’m free at last!»[15]
Володя был потрясен и красотою слога, и его суровостью. А уж цитата из Мартина Лютера Кинга! Ну как припечатала!
И ответил, что учиться будет заочно и сразу пойдет плавать, дабы кормить ее и ребятенка, который обязательно вскоре появится, ибо настоящий моряк любит женщину, когда чувство накатит – невзирая на опасность или безопасность ее дней.
Что лично на него накатывать будет часто, чаще даже, чем волны во время нередких штормов. Поскольку сейчас, на БПК, каждую ночь раз по десять, блин, накатывает.
В восмьдесят пятом, после окончания службы был принят матросом-мотористом в компанию, формально советскую, но уже международную. И дело не в том, что сливавшие страну партийцы и чекисты готовили себе запасные аэродромы, – просто таковы были традиции отрасли, в которой почитают лишь профессионализм, а карьерные лифты работают на тяге к самосовершенствованию.
«Такой отрасли нет!» – скажет читатель, разуверившийся в существовании хотя бы одной части мироздания, устроенной разумно.
«Это офшорный флот, – возразим мы, – без которого нет разведки и добычи углеводородов на морских шельфах, нет опускаемых на морское и океаническое дно трубопроводов, кабелей связи и телекоммуникаций… и многого чего еще нет».
Шесть лет Владимир Великанов плавал и учился – и все эти годы Лена с детьми, родившимся ровно через девять месяцев после «второй свадьбы» Вовчиком и появившейся в восемьдесят восьмом Светулькой, жили в двух крохотных комнатках малосемейного общежития, расположенного на вершине самой высокой сопки и содрогавшегося от порывов яростного мурманского ветра.
Нелегко ей приходилось, зато соседки дружно провожали ее в роддом и дружно встречали из него, наклеив на ватман пылкую телеграмму счастливого отца. Зато окна комнатенок заглядывались на бухту, распахнутую от края до края, и, тыча в ее сторону пальчиками, сначала сын, а потом и дочь, говорили: «Папа там». Говорили даже в те редкие дни, когда Великанов, взяв отпуск за свой счет, ускоренно сдавал сессии и бывал «здесь».
…И вот наконец получены диплом о высшем образовании и долгожданный сертификат четвертого помощника капитана. Потом еще два года плавания, год платной переподготовки – Лена безропотно отдала все накопленные на квартиру деньги – и на руках сертификат третьего помощника, штурмана. Еще два года – и, совместив тяжелую работу с теперь уже заочным повышением квалификации, пройдя череду изнуряющих испытаний, Владимир становится старпомом.
Стремительное по строгим меркам офшорного флота возвышение дало наконец возможность переселить семью в хорошую трехкомнатную квартиру индивидуальной планировки и принесло известность в крупнейших профильных компаниях. А потому «всего» через девять лет, включивших в себя годичную стажировку в Норвегии, Владимир Великанов – старший становится капитаном.
Жена и дочь к этому времени уже живут в нарядном недогонежском особняке, а Владимир Великанов – младший уже тоже плавает – и тоже на судах офшорного флота.
Но что особенно важно, что позволяет лучше разобраться в истоках характера Светлячка, – ее отец вспоминает о героях некогда зачитанных до потрепанности книг не с усмешкой; он, капитан высочайшего класса, иногда даже завидует им…
Еще раз: он плавал на судах шестнадцати типов, перечень предназначений которых кружит голову любому, кто воспринимает моря и океаны не только как бассейны для омовения тел и места обитания рыб, китов, крабов и лобстеров. Вот только часть списка: кабелеукладчики, трубоукладчики, суда обеспечения глубоководных водолазных работ и работ беспилотных подводных аппаратов; суда для сейсмической разведки и бурения, шаттл-танкеры… Но тем не менее Великанов завидует иногда героям «Острова сокровищ».
Он, на голову переросший (во всех смыслах) тех капитанов, что когда-то были воспеты великим Гумилевым:
И, взойдя на трепещущий мостик,
Вспоминает покинутый порт,
Отряхая ударами трости
Клочья пены с высоких ботфорт,
Или, бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвет пистолет,
Так, что сыпется золото с кружев,
С розоватых брабантских манжет… —
он, на чьих судах не то что бунтов, но и тени неповиновения не может быть в принципе, – завидует.
И даже мальчишке, невежде Дику Сэнду, приведшему шхуну в экваториальную Африку вместо Южной Америки, капитан Великанов, имеющий
