вызвал твою улыбку. Что ж, с такими светлыми чувствами мы сегодня и отметим… день рождения буквы «ё».
Илларион посмотрел на сестру растерянно, но, увидев, что она произнесла это спокойно и чётко, безо всякого лукавства, ударил себя по лбу и воскликнул:
— Ну да! Это же было придумано нашей бессмертной родственницей — Екатериной Романовной Воронцовой-Дашковой!
— Вот именно. Официальное признание литера получила, когда появилась в 1795 году в книге Дмитриева «И мои безделки».
— Да ты вся в неё, Екатерину Романовну!
— Я была бы рада хоть в чём-то быть похожей на эту великую женщину с её удивительной судьбой! — сказав так, Ирина Ивановна подошла к одному из портретов, привлёкших внимание Иллариона сразу, как только он вошёл в золотистую гостиную. От парадных портретов этот отличался тем, что даже роскошный наряд изображённой женщины и солидные награды на груди не затмили сверкающие ярче бриллиантов чувство собственного достоинства, нестандартный ум и… высокомерие.
Илларион Иванович поспешил встать и присоединиться к уважительному созерцанию портрета статс-дамы княгини Екатерины Романовны Воронцовой-Дашковой. Её внучатый племянник — обер-церемониймейстер граф Иван Илларионович Воронцов-Дашков — и стал отцом Ирины и Иллариона.
Глядя на портрет, княгиня воодушевлённо продолжила:
— Современники Екатерины Романовны считали, что лишь по прихотливой ошибке природы она родилась женщиной. О достоинствах и достижениях именитой родственницы говорили в семье не раз. Будучи уже десять лет замужем, с двадцати шести лет она посетила многие страны Европы. После возвращения в Россию, в 1783 году, Дашкова была назначена директором Петербургской академии наук. На протяжении одиннадцати лет успешно возглавляла и Российскую академию. Она увеличила число стипендиатов Академии с семнадцати до пятидесяти, воспитанников Академии художеств — с двадцати одного до сорока.
Дашкова, в частности, предложила для красоты и удобства заменить неудобное «io» на одну литеру «ё». Эту идею единодушно поддержали на заседании деятели культуры во главе с Гавриилом Державиным.
Бесспорно, Екатерина Романовна обладала многими талантами. Прожила шестьдесят семь лет, а простого личного счастья так и не познала. Для сына и дочери графиня Дашкова была домашним тираном, не могла избавиться от греха гордыни.
Екатерина Романовна собственноручно перевела Вольтера, писала стихи на русском и французском языках…
— Я же сказал, что в тебе течёт и её кровь: и ты прекрасная переводчица. Помнишь пушкинское: «Переводчики — почтовые лошади»?
Ирина Ивановна растерянно развела руками, улыбнулась, всем своим видом высказала вопрос и, не получив ответа, озвучила его:
— Не хочешь ли ты сказать, Илларион, что я… лошадь?
— Отнюдь! Скорее, ты прекрасная наездница! Амазонка! — брат спешил исправить бестактность. — Твои переводы на французский приняты весьма и весьма благосклонно.
— Благодарю. Не скрою: приятно, что мои переводы возымели успех. Особенно роман графа Толстого «Война и мир».
— Только вот мне об этом переводе не сразу стало известно. Он же вышел под псевдонимом «une russe».
— Да, «одна русская» — это я.
— Ирина Ивановна, а Вы — храбрая.
— С какой стати на «Вы»?
— А не очень-то приятно узнать, что сестра скрывала от меня такой солидный труд.
— Илларион, прости, дорогой. Всё это мои суеверия. Примета такая: как можно меньше посвящать в замыслы… К тому же были сомнения. А вдруг перевод не будет успешным. И Фёдор Иванович рекомендовал…
— Конечно, репутация фамилии, рода. Ну сейчас-то всё позади. Насколько мне известно, перевод признан в Париже. Продажа… успешна? Так ведь?
— Более чем! За первые две недели из переданных Тургеневу пятиста экземпляров было продано триста.
— Тургенев?! А при чём здесь он?
— Иван Сергеевич — мой вдохновитель на этот весьма нелёгкий труд. Он и Полина Виардо очень содействовали успешной продаже моего перевода в Париже.
— Как много нового я узнал сегодня о своей сестре, — оторопело произнёс Илларион Иванович.
— Я так счастлива, что мой труд познакомил Францию с великим русским писателем! Отрадно — в числе первых читателей оказались Ромен Роллан, Гюстав Флобер, Эмиль Золя, Альфонс Доде, братья Эдмон и Жюль де Гонкур, Ги де Мопассан, Анатоль Франс и другие французские писатели!
— Блестяще! — Илларион Иванович выпил уже достаточно и осмелел: — Хотелось бы знать о твоём семейном благополучии.
— Благодарю за проявленное волнение. Ответ мой ты знаешь. Разочаровавшись в иллюзиях, что манят в юности, с возрастом научилась ценить домашнее счастье как истинно ценное. Я должна лишь благодарить Провидение за моё теперешнее положение, в котором мне почти нечего желать.
— Так уж и нечего желать? А карета с орловскими рысаками? Неужто не порадует?
— Может ли не радовать прекрасное животное с именем Лошадь? Только откуда рысаки?
— Это ты у кого спрашиваешь? У главного коннозаводчика Российской империи? Глянь-ка в окно! В карету не мои рысаки впряжены, а уже твои! Мой подарок дожидается тебя под окнами!
Глава 20
— Дмитрий Васильевич! Несказанно Вам рада!
— Сожалею, что не стал поэтом! При виде Вас так и хочется сказать нечто возвышенное. Годы идут, мне уже шестьдесят, а Вы столь же юны, какой запечатлел Вас французский живописец Ипполит Робийяр. Этот портрет, по-моему, у Вашего брата, Ипполита. Кстати, Вы не изменились с тех пор.
— Потому что не ношу золотых украшений…
Известный русский писатель, переводчик и искусствовед Дмитрий Васильевич Григорович не первый раз оказался в гостях у Паскевичей: Фёдор Иванович попросил его подготовить каталог собранных художественных ценностей. Начало коллекции было положено ещё Иваном Фёдоровичем.
В дворцовых залах размещались многочисленные произведения изобразительного искусства, которые любили и ценили как отец, так и сын Паскевичи. Оба были лично знакомы со многими художниками: Иван Фёдорович с 1831 года являлся почётным любителем, а Фёдор Иванович с 1869-го — почётным членом Императорской академии художеств.
А вообще Дмитрий Васильевич и Фёдор Иванович знали друг друга уже более двадцати лет. Их объединило и подружило Императорское общество поощрения художников, где Григорович был ответственным секретарём, а Паскевич — щедрым меценатом: пожертвовал крупный капитал, на проценты с которого выдавались ежегодные премии на конкурсах по живописи на фарфоре и фаянсе, обогатил подарками художественно-промышленный музей.
Дмитрий Васильевич был знаком и Ирине Ивановне.
— Вы всегда впечатляете благородством! — воскликнула она.
Григорович смущённо опустил голову.
— Я имею в виду благородство духа. Впрочем, это сказывается и в Вашем облике. Безукоризненный вкус в одежде всегда вызывает у меня немой восторг: Вы безупречно элегантны.
— Вы оба меня удивляете — и супруг Ваш, и Вы. Обратите внимание, Ирина Ивановна, каталог открывается разделом «Ткани». Не живописью, не скульптурой, коих в вашем собрании много, а главой «Ткани». Это воля Фёдора Ивановича. И вот почему. В этой главе приведены Ваши рукотворные изделия. Вместе с тем означено,
