семейном трюме) и идет ко дну. И впервые ему пришла в голову мысль: зачем он женился на этой женщине? Ведь что-то смущало его в ней еще на стадии их любовного романа, какие-то мелочи в поведении, некоторые фразы, что-то смутное, чего он не мог ухватить и отлить в словесную форму, но, околдованный тогда ею, он не утруждал себя поисками ответа. Теперь, когда при нем произносили фамилию жены, ему уже не чудился в звуках милый шелест легкого ветерка, а слышалось шипение злобной кошки: Шультайссс… Шультайссс…
«О чем ты опять думаешь?» – спросила жена с недовольным лицом, заметив в паузе своего затянувшегося монолога, в котором независимая личность, способная воспарять над хлябями земными, противопоставлялась толпе унылых, словно жалкая свора бездомных собак, обывателей, что Воскобойников не слушает ее. Воскобойников, как-то затяжно смотревший себе под ноги, промолчал. «Что ты молчишь, ответь!..» – потребовала женщина с фамилией Шультайс. «Я думал о пароходе, который терпит бедствие и идет ко дну, и о пассажире, не сумевшем покинуть каюту и тонущем вместе с судном…» – признался Воскобойников и тут же пожалел, что оголил содержание своих мыслей, подобно электрику, оголяющему острым ножом конец электрического провода, перед тем как соединить его с чем-либо. «О чем?..» – обомлела жена (если бы рядом случилась скамейка, она, несомненно, припала бы на нее, сраженная его признанием) и подумала, что Воскобойников, видимо, смеется над нею. Но тот был серьезен. «Какой еще пароход? Что за пассажир?! – воскликнула Таня. – Кто-то погиб из твоих близких на море? Ты никогда мне не рассказывал об этом…» Тон ее сразу стал участливым, как если бы ей встретилась несчастная старуха, просящая подаяние, из тех, вид которых способен тронуть любое жестокосердное создание. «Нет, к счастью, из моих близких никто не утонул… Это, если можно так сказать, абстрактный пассажир, о муках которого я иногда задумываюсь, представляя, что он испытывает, когда идет ко дну…» – объяснил Воскобойников с мучительной гримасой и вновь пожалел, что «оголил провод». «Что значит „абстрактный пассажир“? Ты издеваешься?!» – спросила жена. Нет, он точно смеется над нею, решила она. И это озадачило ее не меньше «абстрактного пассажира», идущего ко дну. Обычно мягкий, сдержанный, послушный ей во всех начинаниях, Воскобойников вдруг предстал в непривычном виде. Это случилось впервые за два с половиной года их совместной жизни.
Как-то в очередной раз они были в театре. В темноте притихшего зала, когда люди перестали сморкаться и откашливаться, занятые происходящим на сцене, жена по своему обычаю вынула конфету – кажется, уже третью – и зашелестела фантиком. Кто-то сзади фыркнул, и Воскобойников услышал злобное шипение: «Уймись, свинья! Перестань шуршать, ты не в хлеву!»
У жены половина конфеты зависла на языке. Когда она все же с трудом проглотила ее, то жарко шепнула Воскобойникову в ухо, словно ткнула острой иглой в бок: «Твою жену оскорбили, ты не слышал?..» Воскобойников молча шевельнул плечами. «И ты это проглотишь?..» – вопросила она с дрожащим, как желе, подбородком. Ответа не последовало. А что он мог сказать ей? Сейчас встану и набью этому сукиному сыну морду – прямо здесь, в зале? «Давай дождемся перерыва…» – наконец шепнул Воскобойников, надеясь, что к окончанию акта острота момента пройдет и от него не потребуется никаких скандальных действий.
Но у Тани был иной настрой. Она вскочила и, врезаясь со злостью в колени сидящих на пути людей, намеренно мешая им, устремилась к проходу. Потом, стуча с вызовом каблуками, пробежала между рядов кресел к выходу. Воскобойников хотел последовать за нею, но убедил себя, что не следует с этим спешить; жена, решил он, отправилась в туалет, чтобы успокоиться, а в антракте он найдет ее, благо до перерыва оставалось совсем немного времени, если судить по продолжительности первого действия, указанной в программке.
В перерыве он прошелся по фойе, отыскивая жену. Платья с вырезами на груди, блузки и свитера, пиджаки и легкие куртки, мужские и женские головы, как бы нелепо торчащие над всем этим обильным разноцветным тряпьем, – всё это мелькало перед его взором в свете люстр, особенно ярком после приглушенного освещения в зале, но жены нигде не было видно. Тогда он с неясной целью поискал глазами ее обидчика – Воскобойников успел зацепить его взглядом ранее, когда тот, после окончания действия, шел в толпе на выход. Это был худощавый мужик, лет сорока или около того, несколько блатного вида, с немного выпиравшей вперед нижней челюстью, небритый по современной моде, с бесцветными пустыми глазами живущего бездуховно сорняка, и было непонятно, с какой целью он забрел в театр, да еще шикнул на жену Воскобойникова, – на театрала он явно не тянул. «Блатного» тоже нигде не было. Воскобойников спустился в туалет. В туалете и на площадке для курения, где в дымном тумане маячило несколько фигур, в основном женских, «Блатного» также не оказалось. Свалил, вероятно, утомившись от происходящего на сцене, решил Воскобойников. Может, это к лучшему. Что бы я ему сказал, встретившись с ним лицом к лицу? Повод-то, если честно, для выяснения отношений – несущественный.
Таня же Шультайс после случившегося в театре и своего царственного отбытия за его пределы не разговаривала с мужем недели две. Молчала точно комсомолка на допросе в гестапо. Наверное, и дальше бы тянула резину, но Таня была женщиной, и женщиной молодой, возбудимой, она не могла подолгу обходиться без сексуальных занятий, и в силу этого сменила гнев на милость. И Воскобойников, надо признать, тоже был не железный. Тут же забыл о своих принципах, когда жена поманила его в постель. И даже чуть не упал, стаскивая с себя на ходу те самые злополучные джинсы.
Когда трубы страсти отзвучали, взяв перед этим предельно высокую ноту, после чего небесный дирижер дал отбой и супруги, отделившись друг от друга, лежали обессиленные по краям кровати, Воскобойников, борясь с накатывающим сном, подумал: все же хорошо, что у него есть жена, и такая чувственная, полная страстных порывов, за что ей можно простить увлечение всеми этими инсталляциями с грязной обувью на старинном фарфоре, с фигами в окошке телевизора и прочей дребеденью, можно простить иные глупости, вроде шуршания фантиков в неподходящих местах, и прочее, прочее; и уже в тумане накатившего сна ему отчетливо чудился шум ветерка, шевелящего высокие стебли травы: Шультайссс…
И всё же они расстались. Слишком по-разному он и Таня смотрели на вещи. Словно у каждого перед глазами был свой глобус, с отличающимися один от другого очертаниями континентов и морей и цветом климатических зон. И языки, на
