превратно. Например, они могли обратить внимание на старый комбинезон, который он частенько носил, всклокоченную бороду. Они могли увидеть сползающую хлопьями краску на доме и подумать, будто комнаты внутри такие же запущенные и даже грязные. Они могли представить себе невымытую посуду и башни из старых газет у стен. Они могли вообразить себе, будто он захламляет каждый свободный клочок своего дома вещами, которые ему никогда не пригодятся, и доживает остаток своих дней, окруженный развалинами собственной жизни.
Но ничего из этого не было правдой. Дома у Джека было чисто. Везде. Единственным, что там копилось, кроме уединения, была музыка. Гостиная Хамара с окнами на поле, где паслись овцы породы шевиот, была забита компакт-дисками и пластинками, расставленными на полках в алфавитном порядке. Дом Джека переполняла музыка.
Если посмотреть на самые близкие полки, слева сверху от двери, то рядом с Кеем Адамсом можно было найти Роя Акаффа. В середине были записи Дуайта Йокама, а на самых дальних, над окном, обнаружился бы Фэрон Янг. Джек просто обожал кантри-музыку. Слушал и пел он исключительно кантри-песни.
Надо сказать, для своих лет Джек находился в достаточно хорошей форме. Разумеется, у него было брюшко, и иногда этот холм из плоти и жира представлялся ему чем-то чужеродным. Брюшко просто возникло в один день – так, по крайней мере, казалось, – когда Джеку чуть перевалило за сорок, и с тех пор никуда не девалось. Но остановить Джека это не могло: каждое утро перед завтраком он взбирался по хребту за домом до тех пор, пока ему не открывалось море. «Да так, стараюсь не терять его из виду», – ответил бы он, поинтересуйся хоть кто-нибудь. Но никто не интересовался. И даже если соседи замечали его ежедневные прогулки, в разговорах с ним об этом не вспоминали.
Чуть севернее дома на хребет вела более пологая дорога. Но Джек ходил по другому маршруту. Каждое утро он карабкался по одной и той же крутой тропинке, сердце билось как сумасшедшее, на лбу выступали капли пота. Джек не останавливался передохнуть до тех пор, пока не доходил до самой вершины.
Сверху было видно, как много вокруг воды. Земля заканчивалась в нескольких сотнях ярдов от подножия хребта. Было видно широкую полосу залива Сент-Магнус и клочки суши с севера и юга. Было видно и небольшой пляж, куда на следующий день после гибели родителей вынесло отцовскую лодку. Когда-то давно, стоя там, наверху, Джек вспоминал о них, но теперь мысли о родителях нечасто забредали в голову. Он просто мельком оглядывал горизонт, разворачивался и шел вниз, к дому, чувствуя, как с каждым шагом усиливается голод.
На завтрак была яичница, иногда каша. Или тосты, если ему было совсем лень. Он завтракал за столом, накрывая только на себя, и запивал все чашкой чая. Во сколько – зависело от времени года. Летом он вставал сразу, как проснется. Который бы ни был час, солнце уже светило. А вот зимой выбираться из постели раньше девяти не имело смысла. Он бы просто бродил в потемках, и все.
Большую часть жизни распорядок дня Джека не подразумевал никаких подвижек – более того, его время было строго расписано. Двадцать с лишним лет он работал почтальоном, по утрам забирал письма и газеты из покрытого ржавчиной красного почтового фургона и развозил по домам. По большей мере ему все нравилось. Нравилось кивать соседям и здороваться с ними, не останавливаясь. «Пора бежать», – говорил он, если кто-нибудь болтал слишком долго. Он махал на прощание и двигался дальше. Но одним утром он вдруг понял, что сыт по горло. Ему хотелось только завернуться в одеяло и спать. И хотя он встал, хотя поехал, как полагается, на работу и развез все письма, в тот же день он уволился. Вот такие вот дела.
После этого он переменил еще немало мест, чаще с неполным рабочим днем. Несколько лет работал курьером. Потом устроился в аэропорт Скатста грузчиком на самолеты и вертолеты, доставлявшие нефтяников на скважины. А затем аэропорт закрыли.
Дело в том, что человеку, имеющему свой дом и не имеющему детей, тратить особо не на что. Разумеется, ему нужны были деньги на еду, на электричество, на мазут для заправки отопительного бака, на починку и осмотр машины. И ему нужны были деньги на музыку. Но на этом по сути все. Время было для него важнее денег, и, поскольку накопить первое было легче, чем второе, он неплохо справлялся.
Сейчас Джек работал не больше двух часов каждый вечер. И хотя звался он завхозом, в его обязанности входила только уборка. Он пылесосил и подметал в офисе лососевой фермы в Тресуике, всего в трех милях от дома. Он выкидывал мусор, протирал столы и мыл пол в туалете. Он менял лампочки, если они перегорали, – но ничего сложнее от него не требовалось. Он подозревал, что этой работой ему сделали одолжение.
Еще с того момента, как Джек продал землю, некоторые считали, что он просто лентяй, и настойчиво продолжали в это верить вопреки всему, что он сделал после. За все эти годы Джек ни разу не отказал никому в помощи, даже и не думая потребовать что-либо взамен. Люди говорили, что он мужик неплохой, – если вообще о нем говорили. И теперь, когда Джек оказался на пороге пенсии, никто не возмущался, будто бы он не отработал свое.
После завтрака он обычно садился читать. Иногда новости в интернете. Иногда журнал. Иногда книгу. Что приглянется. И так пролетали несколько часов – счастливейших за весь день. Для Джека не было большего наслаждения, чем провести утро за чтением. Наконец его внимание рассеивалось и все сильнее хотелось чая. Тогда он поднимался с кресла или из-за стола во второй спальне, где стоял компьютер, нередко охая или вздыхая так, как позволяют себе только живущие в одиночестве, и, тяжело ступая, отправлялся на кухню ставить чайник.
Джек был крупным мужчиной. Не совсем огромным – сантиметров сто восемьдесят пять, чуть выше среднего, – но он был плотным, широкоплечим, и из-за этого казался крупнее, особенно с брюшком. Меньше его не делала и небольшая сутулость, появившаяся в последние годы: слишком много времени согнувшись над гитарой, думал он, хотя, скорее всего, дело было в привычке ходить с низко опущенной головой. Он появлялся где-нибудь, и на него смотрели. Его замечали. Иногда ему хотелось быть меньше.
Самой вкусной Джеку казалась именно вторая кружка чая. После нее часы как будто начинали свой отсчет заново. Чаще всего Джек пил
