у меня плохая мать, которая нас совсем не любит; бабушка обхватила мою голову руками словно мяч, и произнесла: «Дитя мое, ты бледна как смерть». И добавила, сжимая ладонями мои уши: «Или здесь просто такое освещение?»
Мою бабушку всегда беспокоил только этикет, поэтому ее дочь приносила ей сплошные неприятности. Уйдя от мужа, мама повела себя как непристойная женщина. У Спенсеров не принято разводиться. «Самоубийства и разводы – это неприлично», – повторяла первая фрейлина королевы-матери. В кулуарах Букингемского дворца поговаривали, что леди Фермой была большей роялисткой, чем сама королева Елизавета. Поступок ее дочери был непристойным, но главное, казался ей личным оскорблением, а потому ее гнев возрастал с каждым днем. Мама так и останется отвергнутой, Грэнни никогда ее не простит. Она предпочитала королеву-мать своей дочери так же, как наша мама – любовника своим детям. Ненависть к собственной семье заложена в наших генах. Я хотела покончить с этой фирменной чертой, избежать упреков и хранить верность мужу.
О чем я только думала, когда спросила у этой бессердечной женщины, что будет, если я себя убью? Зачем задавать столь нелепый вопрос, напрашиваясь на бабушкину жестокость? С изящным безразличием Грэнни ответила, что меня забудут, как забывают всех и вся, и жизнь продолжится своим чередом. Разногласия между мамой и бабушкой были выше моего понимания. Я хотела испытать ее любовь, но теперь мне оставалось лишь исчезнуть. Для родителей я была нежеланным ребенком, мама ушла, а бабушка всем на свете предпочитала королеву. Ни до меня, ни до моего будущего никому не было дела. Мама написала нам в письме «мои дорогие», прося «дорогих» не обижаться на нее: она уезжает в долгое путешествие, но заберет нас в Лондон, как только вернется, чтобы мы жили вместе с ней. Все это ложь. Я научилась распознавать ее. Когда мама прощалась с нами, в ее голубых глазах не было никакой глубины, только бледная поверхность, за которой одна пустота.
Я ненавижу все эти слащавые и лицемерные слова. Одним дождливым вечером в поместье Элторп моя верная подруга Кэролайн Прайд, отличница, которую даже называли «ботаником», рассказала мне про «Барышню Эльзу». Это история о прелестной светловолосой девушке, которая проводит каникулы в роскошном итальянском отеле. Пока она беззаботно играет в теннис под летним солнцем, ей приходит письмо от матери, и dolce vita[4] внезапно превращается в трагедию. Из письма Эльза узнает, что ее отец разорился и она должна помочь ему самым унизительным способом: соблазнить старого антиквара.
Ее жизнь рушится. Разве может любящая мать просить дочь о подобной жертве? Неужели долг перед отцом дороже ее жизни?
Имя Эльзы станет для меня магическим – настолько, что я даже начну сомневаться в нереальности его обладательницы.
Письмо с просьбой выманить деньги у богатого антиквара, чтобы спасти отца от бесчестья, было адресовано «дорогой, милой девочке». Мама Эльзы даже не представляла, что случится с ее «дорогой, милой девочкой». «Итак, еще раз, не сердись на нас, моя дорогая, милая девочка», – писала она. Моя же мама писала своим «дорогим».
Мы лежали на мягком шерстяном ковре у камина, Кэролайн прочитала мне несколько страниц, но этого не хватило, я хотела знать все: «Умоляю, прочитай, что было дальше».
Закончив чтение, Кэролайн попыталась прервать молчание, в которое я погрузилась: она спросила, о чем я думаю, стараясь меня разговорить. Я еще не до конца осознала глубину потрясения, которое вызвали во мне ее слова (или, скорее, слова Артура Шницлера), у меня не получалось выразить свои чувства, определить эмоции, которые пробудил во мне этот текст. Мысли путались, все было пока еще слишком туманно, но одно я знала точно – знала, что никогда не забуду Эльзу, что связана с ней на всю свою жизнь и она будет всплывать в голове при малейшей возможности: вот, например, тетя Эльзы утверждала, будто она все время «ломает комедию» – я запомнила, ведь моя няня говорила про меня то же самое. Во мне было что-то от Эльзы. У Эльзы была особая судьба – такая, казалось, ждет и меня.
Со мной происходило то же, что и с ней: читая письмо, Эльза узнает о масштабе катастрофы, грозящей ее отцу, – нищета, самоубийство. Она понимает, что игры кончились, они кончились для нее точно так же, как для меня. Для Эльзы это конец беззаботных дней, для меня же – конец детства.
Моя мать не втягивала меня в решение денежных проблем, она извинялась за то, что предпочла нашей семье другую жизнь. Мама не вернется, сколько бы я ни молилась по вечерам, стоя на коленях у изножья кровати.
Если мама меня больше не любит, кто же еще захочет меня любить?
На своих детских фотографиях я всегда улыбаюсь: улыбаюсь в колыбельке с вышитым узором, улыбаюсь на своем сером пони, улыбаюсь рядом с нашими соседями – Эндрю и Эдвардом Виндзорами. Мальчишки перелезали через решетку Сандрингемского дворца, чтобы поплавать в нашем бассейне. Чарльз был уже слишком взрослым, чтобы играть с нами в прятки, он тогда вовсю ухлестывал за девочками. Нам было все равно, мы смеялись и курили тайком. Жизнь обещала быть такой прекрасной, но после маминого ухода все сломалось, и я отложила свои куклы, чтобы заботиться о младшем брате. Он словно стал моим ребенком, я была еще слишком юна для такой ответственности, и все же именно так я поняла, что роль матери станет для меня самой любимой на свете.
Прочитав мамино письмо, я накинула пальто и, лежа на влажной траве, смотрела на звезды и размышляла, кто станет моим мужем. Обычные переживания, которые, наверное, мучают всех девчонок. Эльза хотела выйти замуж в Америке, но не за американца – или за американца, но тогда жить в Европе. Она воображала дом с «мраморными ступенями у моря», я же, в глубине своей еще неокрепшей души не умевшая отличить собственные желания от чужих, надеялась встретить мужчину, который любит природу, животных и детей, мужчину, который полюбит меня. Бабушка надеялась на принца.
На следующий год наши родители официально развелись, и отец объявил нам о помолвке с графиней Дартмут Рейн, дочерью писательницы Барбары Картленд и матерью четверых детей. Наш отказ присутствовать на свадьбе никак не изменил его решения. Едва оказавшись в Элторпе, Рейн принялась командовать нами, преображать поместье; так, следуя за модой восьмидесятых, историческая усадьба Спенсеров лишилась лепнины, паркета семнадцатого века и своего изящества.
Рейн была карикатурой на графиню. Ее пышные укладки и объемные юбки, в которых она не проходила в дверь, вызывали у меня приступы ярости; мне хотелось столкнуть ее в бассейн, чтобы
