class="p1">Санжажав не был дома три недели. Араты, выезжавшие в степь за соломой, не раз встречали доктора — в теплом дэле с синим сатиновым верхом, который подарила ему мать, и длинном, развевающемся на ветру шарфе он объезжал фермы. Больше всех доставалось от доктора Цэдэву. И поделом: он по-прежнему плохо работал, больше отлеживался в теплой юрте, забывал выполнять наказы фельдшера. Он мог целый день не поить овец. И конечно, не заметил, что у них стала вылезать шерсть — в отаре началась чесотка. Не раз советовал Дондок Санжажаву:
— Гони ты его, доктор, в три шеи. Он всех овец угробит. А отару мы передадим кому-нибудь другому, кто свое дело любит.
Санжажав ловил себя на том, что готов согласиться с Дондоком, однако так просто сдаться не хотел: выгонишь, а что с ним будет?
Как-то он спросил Цэдэва:
— Когда же ты за ум возьмешься? Глядеть на тебя тошно. Лежишь и лежишь! Совесть у тебя есть? Не руби, Цэдэв, сук, на котором сидишь!
Он провел в отаре у Цэдэва несколько дней: лечил овец, топил на огне снег, таскал сено. Цэдэв исправно выполнял все его поручения, но под конец состроил жалобную гримасу и неуверенно сказал:
— Передали бы эту отару кому другому. Неохота с больными овцами возиться, душа не лежит.
— А что люди скажут? И так тебя летуном считают. Передать нетрудно. Я хоть завтра могу устроить тебя на другое место. Но ведь нельзя вечно искать, где полегче да потеплее. Так все бока у печки пролежишь. Нет, друг, ты вот попробуй на этом месте себя показать. Постарайся, чтобы ни одна овца у тебя не пропала. Тогда люди станут по-другому смотреть на тебя.
Неожиданно лицо Цэдэва страдальчески сморщилось:
— Что вы, доктор, старайся не старайся, ничего хорошего обо мне уже не скажут.
Санжажаву страшно стало: «Как мог человек настолько потерять веру в себя!»
— Ты не прав. Послушай, что я тебе скажу. Будешь хорошо работать, даю слово, что твой портрет будет красоваться на доске Почета. Ты веришь мне? Ну вот и прекрасно, я тебе тоже верю. И мать тебе верит.
Цэдэв рисовал носком гутула{19} замысловатые узоры на снегу. На следующий день он впервые пошел на работу, не дожидаясь, пока его позовут.
Прежде чем уехать, Санжажав починил Цэдэву юрту, исправил печку. И еще раз объяснил, как надо обращаться с больными овцами. Потом стал хлопотать у огня. Санжажав любил готовить. Ужинали поздно, при свете свечи. Поглощая с явным наслаждением хушуры{20}, Цэдэв прихлебывал чай, то и дело вытирая пот, струившийся по лбу.
— Работа у тебя нетрудная, — говорил ему Санжажав, — сделал свое дело — отдыхай сколько душе угодно. Растопи печь, приготовь вкусный обед. Книжки любишь? Нет? Напрасно, читать надо. Это и приятно и полезно.
Цэдэв выбрал хушур, надкусил его. Брызнул ароматный мясной сок. Потом нацелился еще на один и сказал:
— Люблю, доктор, когда вы ко мне приезжаете, на душе веселее становится. А то ездят тут всякие, только и знают, что ругаться да кричать. Не знаю почему, только мне тогда вовсе ничего делать не хочется.
— Кричать, конечно, не надо, но ты должен выслушивать советы и критику. Вот я, например, каждое слово принимаю к сведению. Ты думаешь, меня никто не ругает? Еще как!
Цэдэв едва не подавился от удивления.
— Кто же это вас ругает? Не может быть!
— Почему же? Если я что-нибудь не так сделаю, меня критикуют.
Цэдэв недоверчиво покосился на Санжажава:
— А вы плохо не делаете. И сказали так, чтобы подбодрить меня. Я ведь не малое дитя, понимаю!
— Очень нужно мне тебя подбадривать. Вот в твоей отаре чуть не пропали овцы. Думаешь, директор меня за это по головке погладит?
— А вы-то здесь при чем? Я чабан, мне и в ответе быть.
— Нет, Цэдэв. Отару я тебе доверил, значит, я и виноват.
Цэдэв смутился — правильно доктор рассуждает.
— Да ты ешь, ешь, хушуры совсем остыли.
Но Цэдэв отставил чашку с чаем и задумался.
— Знаете, доктор, я бы рад поработать, да ничего не выходит — то лень одолевает, то разные мысли лезут в голову. А как мать вспомню, от жалости совсем руки опускаются.
— Мать из-за тебя все слезы выплакала. Один ты у нее. Я тоже один у матери. Не надо огорчать их. Сам посуди. Какой матери не хочется, чтобы сын ее в люди вышел?
— Как вы это правильно сказали, доктор! Хорошо бы всегда с вами рядом быть. После ваших слов на душе легче, веселее становится.
Всю ночь Цэдэв не спал, и только на рассвете, когда первые лучи солнца коснулись холодной земли, сон подкрался к нему. Словно роса с мятлика, медленно стекала улыбка с губ Цэдэва.
Стараясь не шуметь, Санжажав одевался. Степь встретила его величественным простором и торжественной тишиной. В морозном тумане плыло бледное солнце, в его лучах ярко блестел снег. На центральную усадьбу Санжажав приехал, как всегда, поздно. Разрисованные морозом окна уже играли огнями, и дома отбрасывали на землю синие холодные тени. Каким уютным показалось Санжажаву его холостяцкое жилье после того, как он три недели скитался по степи! В комнате и в самом деле было очень тепло. Видно, сюда совсем недавно приходила жена Намдака: было чисто прибрано, на плите стоял горячий чайник и котелок с едой.
Санжажав долго и старательно умывался, причесал волосы. Не садясь к столу, прямо у плиты попробовал суп, затем съел большой кусок вареного мяса. Хорошо, наверно, когда дома кто-нибудь ждет. Можно поговорить, поделиться своими неудачами и радостями. Совсем другая была бы жизнь. Мать не раз говорила: «Одна голова хорошо, а две лучше». Вспомнилось письмо Цэрэндулмы: «Человек не может жить один. Нет у него тогда полного счастья. Пора и тебе подумать об этом. Только добрую, душевную найди».
Горько стало Санжажаву, когда читал письмо, будто он потерял что-то самое дорогое: Цэрэндулма стала женой Норолхожава. Разве он не знал, что это случится? И все же у каждого человека есть великое право — надеяться и ждать. Теперь ждать больше нечего. Как часто наши подруги становятся женами других! Он желает Цэрэндулме счастья. Охваченный воспоминаниями, Санжажав одну за другой вызывал в памяти картины прошлого и не мог остановиться, словно буйный конь, с которого сняли узду.
Пришел Намдак-гуай.
— Хорошо съездил? — спросил он. — Промерз небось до костей. Лютуют нынче морозы.
— Сегодня тепло, — невпопад ответил Санжажав, пытаясь отогнать грустные мысли.
— Да ты что, сынок? Около сорока градусов мороза! А ты «тепло». Может, захворал?
— Нет, я здоров, Намдак-гуай.
