штанга. И пока, напружившись, будто два Григория Новака, пацаны держали сооружение, одна девочка выметала сор, а вторая орудовала шваброй с мокрой тряпкой. Потом мы подросли и дежурить стали парами: парень уже мог поднимать парты в одиночку, а девочка одной рукой мела, а другой делала влажную уборку. Как-то мне посчастливилось дежурить с Шурой Казаковой, но она сказала, что ей нужно домой по неотложному делу. Я великодушно объявил, что справлюсь без ее помощи, и придумал новый способ наведения в классе чистоты. Делается это так: сначала все парты ставятся набок, и ты быстро прометаешь открывшиеся половицы, а потом, оседлав швабру, скачешь между рядами, оставляя за собой длинные мокрые полосы. Именно так я, ликуя сердцем, и поступил, едва Осотина со Свекольской отбыли на совещание, обсуждая на ходу дивный таллинский кофе и свежайшую тамошнюю выпечку. Когда я ставил на попа нашу со Сталиным парту, в нише для портфеля что-то бухнуло. Заглянув туда, я обнаружил финку, ту самую, к которой Санёк вытачивал рукоять на уроке физкультуры. Первое, что пришло в голову, отнести находку Антонову, но тогда ко мне могут появиться новые заковыристые вопросы:
– Откуда ты знаешь, что это холодное оружие принадлежит Сталенкову?
– Я видел этот нож у него раньше…
– А если видел, почему сразу не поставил в известность учителей?
– Тыр-пыр – восемь дыр… Отпадает!
«Если снова вызовут, тогда, может быть, и скажу…» – решил я, сунул финку в портфель, унес домой и спрятал на чердаке, да так старательно, что потом не смог отыскать.
Но больше меня никуда не вызвали. Всю эту историю замяли, как не было. Ни Сталина, ни Серого, ни Корня я больше никогда не видел, хотя еще долго потом, возвращаясь домой затемно и услышав за собой торопливые шаги, опасливо оглядывался. Честно говоря, я больше боялся мести Коровина и Батона, нежели возвращения моих подельников, с которыми вместе бил школьные окна. Однажды я нес журнал из учительской в класс и заглянул из любопытства в самый конец – там полный список нашего класса по алфавиту, и можно найти много интересных сведений. Например, предварительные оценки за четверть, пока еще выставленные карандашом, а значит, есть время их исправить. Можно узнать, что Гапоненко – украинка, Соловьев – еврей, а Чукмасов – татарин, и отчество у него очень странное – Ратмирович. Отец китайца Ванзевея – акробат-эквилибрист Госцирка, а мать Ритки Обиход по специальности – домохозяйка. Ха-ха-ха! Интересно, домохозяйки пенсию получают? Дойдя до фамилии Сталенкова Александра Родионовича, 1953 г.р., русского, я увидел сбоку приписку, сделанную рукой Осотиной: «Направлен в спецшколу для детей, совершивших правонарушения».
Лёва в нашу школу не вернулся, врачи освободили его от занятий до конца учебного года и отправили долечиваться в санаторий. Позже из разговора Ирины Анатольевны и Елены Васильевны я узнал, что «мальчик после травмы головы стал чуть ли не идиотом», об институте пришлось забыть, и отец устроил его курьером в свою газету.
После ноябрьского парада, где впервые по Красной площади провезли на двух тягачах новую баллистическую ракету, жутко напугавшую поджигателей войны, наступил мой день рождения. Родители подарили мне долгожданный электрокомпрессор для аквариума, тетя Валя вдобавок к краскам «Ленинград» связала любимому племяннику зеленый свитер, а дядя Юра вручил упаковку жевательной резинки, привезенной из-за границы его другом Тевлиным. Одной пластинкой я возместил Сашке-вредителю утрату юбилейного рубля, а за оставшиеся четыре выменял у Баринова комплект открыток «Наши великие предки». Бабушка Аня испекла печенье-хворост, бабушка Маня – кекс, а еще они выдали мне по пятерке, что при пенсии в сорок рублей – настоящий подвиг. Ирина Анатольевна задержала меня после уроков и отругала. Она слышала, как я называл себя именинником, а это безграмотно, надо говорить «новорожденный». Потом подобрела и со значением вручила мне книжку «Дикая собака Динго, или Повесть о первой любви».
– Учись властвовать собой! – посоветовала Осотина.
В конце месяца я дочитал ипатовскую книгу, честно говоря, так и не поняв, почему Сезанн – великий художник: среди репродукций не было ничего равного, скажем, «Трем богатырям», «Девочке с персиками» или «Письму с фронта». Понятно, почему при жизни его картины никто не покупал.
К тому времени выпал настоящий снег, и к крыльцу Ипатовых протоптали глубокую, скрипучую тропинку. Дело было после шестого урока и очередного разговора по душам с Ириной Анатольевной. Она побывала накануне на концерте своего любимого певца Юрия Гуляева и буквально задыхалась от восторга, рассказывая, какой он великий вокалист и привлекательный мужчина. Мне даже стало немного обидно…
Поднявшись по ступенькам, я позвонил, но никто не ответил, хотя из квартиры доносился какой-то шум. Пришлось еще дважды нажимать кнопку. Наконец изнутри послышался осторожный вопрос:
– Кто там?
– Это я…
– Кто именно?
– Юра Полуяков. Я книжку вам принес…
– Ах, Юра… Сейчас, погоди…
Загремела цепочка, щелкнул замок, дверь открылась, на пороге стояла Вика, придерживая на груди отвороты байкового халатика, – прическа взлохмачена, а глаза туманны.
– Извини, не могу тебя пригласить… у нас беспорядок… – смутилась она. – Как дела?
– Хорошо.
– Обошлось?
– Да, спасибо вам всем большое!
– Ты сделал выводы?
– На всю жизнь, – кивнул я, протягивая книгу, которую заранее обернул в газету. – Вот… страницы не загибал…
– Молодец! Понравилась?
– Очень!
– Ты скоро? – из глубины квартиры послышался нетерпеливый мужской голос.
– Сейчас! – обернулась она, и я успел заметить в проеме курчавую голову. Это был тот самый студент, что провожал и смешил ее в прошлом году, а потом исчез.
– Сейчас, иду… Ну, Юра, будь здоров!
– Павлу Назаровичу привет!
– Обязательно… – и дверь захлопнулась.
«А как же Костя?» – подумал я.
Мне стало обидно за простодушного лейтенанта. Выходит, не только Шура Казакова способна, дружа с одним, ходить в кино с другими. Такова, видно, черта всех женщин: непостоянство, переменчивость, неблагодарность…
30. Новый год
Незаметно подоспел Новый год, хотя нет, слово «незаметно» тут не годится. Первые признаки приближения зимнего праздника видны уже в середине декабря: снег улегся по московским улицам основательно, будто навсегда, а сугробы на обочинах стараниями дворников достигли той высоты, когда можно играть в «царя горы». В транспорте и на улицах можно встретить сверстников, торопящихся на каток: ботинки с коньками связаны шнурками и перекинуты через плечо. Некоторые пацаны с клюшками, обмотанными черной матерчатой изолентой. Будущее советского хоккея!
Тебя отправляют в магазин, а на витрине булочной, где еще вчера не было ничего, кроме связки баранок, пирамиды из сухарей и плаката с призывом беречь хлеб – народное достояние, вдруг появились нитки мишуры, золотые и серебряные шары, подвешенные на ниточках, видавший
