и вытянул у него все, что было.
— Но Марселлус ничего не получил от вашего мужа. Бумаги и аппаратуру Броди передали его душеприказчику, иначе и быть не могло.
— Это всё для отвода глаз и ничего не стоит, — многозначительно сказала миссис Крейн. — Вы знаете, до чего Роберт непрактичен, и как старый друг могли бы и предупредить нас.
— О чем?
— Ну что Марселлус понял, что газ, который создали мой муж и его ученик, может принести целое состояние, и мы могли бы потребовать нашу долю, прежде чем всё отдать на произвол вашего зятя.
Сент-Питеру было ужасно неловко. Он принялся ходить взад и вперед по комнатке:
— Бог свидетель, я бы хотел, чтобы Крейн что-то с этого получил, но как? Как? Я много думал об этом деле и винил Тома за такое завещание. Вероятно, мальчик был уверен, что оно никогда не вступит в силу. Он ожидал вернуться с войны и разработать все сам. Роберт, конечно, прекрасный и знающий ученый, но наверняка незнаком со всеми поворотами и изгибами, которые нужно пройти, прежде чем патент принесет выгоду. Для этого понадобилось много трудов и особый вид способностей.
— Способностей продавца! — Миссис Крейн решительно становилась неприятной.
— Если угодно; но, конечно, Роберт не смог бы убедить производственников и механиков, и я не смог бы. Нужны были также большие капиталовложения, прежде чем получить хоть какую-то отдачу; Марселлус вложил все, что у него было, и все, что смог занять. Он сильно рисковал. Мы с Крейном вместе никогда не смогли бы собрать и сотой доли капитала, который был необходим, чтобы запустить дело. Без капитала на реализацию идея Тома оставалась просто формулой, записанной на бумаге. Она два года лежала в лаборатории вашего мужа и лежала бы еще годами, прежде чем он или я что-нибудь с ней сделали бы.
Мрачное лицо миссис Крейн оживилось до такой степени, которой профессор от нее не ожидал:
— Она лежала там, потому что там ей и место, там она и была создана! Авантюрист вытянул ее у моего мужа, а у него были руки связаны из-за дружбы с вами. Должна сказать, вы проявили себя как плохой друг. Могли бы предупредить нас, чтобы мы ни за что не отдавали эти бумаги. Вы видите, как Роберт день ото дня слабеет и переносит эти ужасные операции, и наши девочки ходят оборванные и преподают в школах для бедноты, а Розамунда разъезжает в лимузине и строит загородные дома, — и ничего с этим не делаете. Принимаете свои почести — вы их заслужили, мы этого не забываем, — и переезжаете в новый дом, и не помните, каково это — быть в стесненных обстоятельствах.
Сент-Питер придвинул стул поближе к миссис Крейн и терпеливо обратился к ней:
— Миссис Крейн, если бы у вас были какие-то законные права на патент, я защищал бы их от Розамунды так же, как от любого другого человека. Я думаю, она должна как-то признать долгую дружбу доктора Крейна с Томом и его помощь Тому в работе. Не вижу точно, как это можно сделать, но чувствую, что следует. И если хотите, я скажу Розамунде свое мнение. Думаю, вам стоит поговорить с ней об этом.
— Я не хочу ничего просить у миссис Марселлус. Я написала ей некоторое время назад, и она ответила мне через своего адвоката, что все претензии к патенту Броди будут рассмотрены в должном порядке. Человеку уровня Роберта недостойно брать отступные у Марселлусов. Мы хотим справедливости, и мой брат уверен, что через суд мы ее получим.
— Что ж, полагаю, Брайт лучше меня знает, что можно получить в суде. Но если вы решили судиться, зачем пришли ко мне?
— Есть вещи, которые законами не регулируются, — загадочно сказала миссис Крейн, вставая и надевая перчатки. — Я хотела, чтобы вы знали наши мысли по этому поводу.
Сент-Питер проводил ее вниз и раскрыл для нее зонт, а потом вернулся в кабинет поразмыслить. Его дружба с Крейном была странной. В большом мире они почти наверняка держались бы подальше друг от друга; но в университете сражались вместе за общее дело. Оба изо всех сил сопротивлялись новому коммерциализму, стремлению к «результативности», подрывающей и опошляющей образование. Законодательное собрание штата и совет попечителей, казалось, твердо решили превратить университет в профессионально-техническое училище. Студентам, обучавшимся на бакалавра гуманитарных наук, засчитывали курсы коммерческих дисциплин: бухгалтерского учета, экспериментального сельского хозяйства, домоводства, шитья и вообще чего угодно. Попечительский совет из года в год старался уменьшить количество обязательных зачетов по естественным и гуманитарным наукам. Щедрые ассигнования, повышения в должности и прибавки к жалованью доставались профессорам, помогающим попечительскому совету упразднять чисто культурные дисциплины. Из шестидесяти преподавателей, пожалуй, только человек двадцать всерьез отстаивали интересы науки, и Роберт Крейн был одним из самых несгибаемых. Его сняли с должности главы естественнонаучного отделения из-за бескомпромиссного противодействия пагубному влиянию политиканов на университетские дела. Должность досталась гораздо более молодому человеку, декану химического факультета, готовому «дать налогоплательщикам то, чего они хотят».
Борьба за сохранение достоинства университета и собственного достоинства сблизила Сент-Питера и доктора Крейна. Более того, они единственные из всего профессорско-преподавательского состава занимались исследованиями некоммерческого характера. Они порой заглядывали друг к другу, чтобы обменяться идеями, но на этом всё и заканчивалось. Сент-Питер не мог пригласить Крейна поужинать: тот смутился бы, увидев на столе бутылку красного вина. У доктора Крейна сохранились все предрассудки баптистской общины, в которой он вырос. Он увез их с собой, когда поехал в Германию учиться в университете, и привез обратно. Но Крейн знал: никто из его коллег не следит за его работой так пристально и не радуется его маленьким победам так искренне, как Сент-Питер.
Сент-Питер не мог не восхищаться мужеством этого человека; нищий, больной, перегруженный работой, понуждаемый совестью щедро исполнять обязанности преподавателя, он всё это время проводил утомительные тонкие эксперименты, чтобы выяснить протяженность пространства. К счастью для Крейна, у него, похоже, не было никаких социальных потребностей, он не испытывал никаких порывов. Никуда не ходил, разве что раз или два в год на обед к ректору университета. Музыка слишком смущала Крейна, танцы шокировали — он не понимал, почему они разрешены студентам. Однажды, посидев рядом с Крейном за ужином у ректора, миссис Сент-Питер сказала мужу:
— Этот человек невыносимо уныл и ужасен! Весь вечер у него из-под манжеты вылезал рукав плотной фуфайки, и он заправлял его обратно указательным пальцем. И кажется, он считает грехом жить даже с такой некрасивой женщиной, как миссис Крейн.
Окончив университет, Том Броди несколько лет работал бок о бок с доктором Крейном в здании физического факультета. Старший коллега, несомненно, оказал большую помощь младшему. Хотя такую помощь в виде критики и советов нелегко оценить в конкретных цифрах, Сент-Питер все же считал, что Крейн должен получить часть доходов от патента. Он решил поговорить об этом с Луи. Но лучше сперва побеседовать с самим Крейном и попытаться отсоветовать ему идти в суд. Его шурина, Гомера Брайта, наверняка манит огласка, непременное следствие тяжбы, затрагивающей патент Броди. Но он проиграет дело, и Крейн ничего не получит. Тогда как Луи, если к нему правильно подойти, проявит щедрость.
Сент-Питер взглянул на часы. Сейчас он пойдет домой, а после ужина прогуляется до здания физического факультета, где его коллега работает каждый вечер. Сент-Питер ходил к Крейну домой, только если не было другого выхода. Тот жил в удручающей обстановке, пронизанной уродством, которого при желании легко было бы избежать. XIII
За ужином Лиллиан не задавала мужу никаких вопросов о встрече с миссис Крейн, а сам он не стал ничего рассказывать. Однако жена не удивилась, когда он сказал, что не задержится выкурить сигару,
