и сидеть в седле весь день, и подкладывать его под голову, как подушку, ночью. Ты же знаешь, Китти, Том так сказал.
— В любом случае, он был благородный. Он всегда был благородный, благородный Родди! — подвела черту Кэтлин.
После первого дня, когда Том вошел в сад и представился, он никогда больше не рассказывал о своей жизни ни профессору, ни миссис Сент-Питер, хотя его часто просили об этом. Когда его спрашивали, он рассказывал о Нью-Мексико, об отце Дюшене, священнике-миссионере, своем учителе, об индейцах; но только с двумя маленькими девочками говорил свободно и доверительно о себе. Сент-Питера иногда удивляло, как юноша может уделять так много времени играм с детьми. Все то лето и осень он приходил после обеда и присоединялся к ним в саду. Зимой заглядывал два-три вечера в неделю поиграть в «пятьсот» [23] или взять урок танцев.
В атмосфере профессорского дома явно было что-то притягательное для юноши, который всегда жил трудной жизнью. Он наслаждался миловидностью, и свежестью, и веселостью девочек, словно красотой цветов. Видимо, ему было приятно и то, что они к нему тянутся. Румянец удовольствия заливал лицо Тома — которое теперь было намного светлее, чем когда он впервые приехал в Гамильтон, — если Кэтлин хватала его руку и пыталась сжать до боли, восклицая:
— Ой, Том, расскажи нам про тот раз, когда вы с Родди пришли на водопой и увидели, что он пересох, а потом расскажи про то, как гремучая змея укусила Генри!
Он шептал:
— Скоро расскажу, — и вскоре профессор слышал их в саду через открытые окна: смех и восклицания девочек и голос Тома, неповторимый, только ему одному присущий — зрелый, уверенный, редко меняющий высоту, но полный легких, очень трогательных модуляций.
Он не мог бы пожелать лучшего товарища для своих дочерей, а они учили Тома вещам, которые были ему нужнее математики.
Сидя так в кабинете, много лет спустя, Сент-Питер думал, что те первые годы, когда Броди еще не совершил ничего примечательного, были действительно лучшими. Профессору было приятно вспоминать очаровательную троицу, на которую он постоянно натыкался, — в гамаке, натянутом между липами, на подоконном сиденье или перед камином в столовой. О, какие славные времена были тогда в этом старом доме: семейные праздники и гости, маленькие девочки порхают туда-сюда, Августа приходит и уходит, нарядные платья висят в профессорском кабинете по ночам, покупки к Рождеству, и секреты, и приглушенный смех на лестнице. Когда у человека в доме прелестные дети, благоуханные и счастливые, полные милых фантазий и щедрых порывов, почему он не может их удержать? Неужели нет другого пути, кроме пути Медеи? XI
Сент-Питер пришел поздно после дневной лекции и только зажег керосиновую лампу, чтобы приступить к работе, когда услышал легкие шаги на лестнице. Почти сразу же послышался голос Кэтлин:
— Папа, можно я тебе помешаю на минутку?
Он открыл дверь и впустил ее.
— Китти, помнишь, как ты сидела вот тут с флаконом, когда тебя укусила пчела? Никто никогда не проявлял большего уважения к моему труду, даже твоя мать.
Кэтлин бросила шляпу и жакет на стул для шитья и прошлась, трогая вещи, проверяя, насколько они пыльные.
— Я думала, не нужно ли прийти и прибраться у тебя, но здесь не так плохо, как рассказывают. Это я первый раз навещаю тебя с тех пор, как ты здесь один. Я не раз сворачивала с дорожки, но всегда убегала снова. — Она остановилась погреть руки у маленькой печки. — Я глупая, знаешь; такие странные вещи наводят на меня тоску. А у тебя тут до сих пор старые манекены Августы. По-моему, это ее всегда веселило, как ничто другое. А теперь, знаешь, она совсем сентиментально относится к тому, что они здесь. Папа, я насчет Августы и пришла. Ты знаешь, что она потеряла часть своих сбережений, которые вложила в компанию «Кинку Коппер»?
— Августа? Точно? Какая жалость!
— Да. Она шила у меня на прошлой неделе. Я заметила, что она кажется подавленной и почти не ест за обедом, что, знаешь, для Августы необычно. Ей было стыдно рассказать об этом кому-нибудь из нас, потому что, оказывается, она спрашивала совета у Луи, а он сказал ей не вкладывать в эту компанию. Но многие люди из ее церкви вкладывали туда деньги, и, конечно, из-за этого ей показалось, что все хорошо. Она потеряла пятьсот долларов, для нее целое состояние, и Скотт говорит, что она никогда не получит обратно ни цента.
— Пятьсот долларов, — пробормотал Сент-Питер. — Дай подумать, по три доллара в день — это значит сто шестьдесят шесть дней. Ну-ка, что мы можем тут сделать?
— Конечно, мы должны что-нибудь сделать. Папа, я знала, что ты так и скажешь.
— Разумеется. Мы все вместе должны покрыть ущерб. Я поговорю с Розамундой сегодня вечером.
— Не нужно, папочка. — Кэтлин тряхнула головой. — Я была у нее. Она отказывается.
— Отказывается? Она не может отказаться, дорогая. Я ей скажу свое слово. — Твердость его тона и быстрый прилив багрянца под кожей порадовали дочь.
— Она говорит, Луи потрудился поговорить со своим банкиром и несколькими специалистами по меди, прежде чем посоветовал Августе; и если она не усвоит урок сейчас, то повторит ту же самую ошибку снова. Розамунда сказала, они что-нибудь сделают для Августы позже, но не сказала что.
— Предоставь Розамунду мне. Я ее уговорю.
— Даже если ты что-нибудь сможешь с ней сделать, она твердо решила добиться, чтобы Августа признала свою глупость, а так нельзя. Августа ужасно гордая. Когда я сказала, что клиенты должны возместить ей, она стала очень надменной и сказала, что она не такая швея, что она полностью отрабатывает заказчицам свое жалованье. Скотт придумал, мы могли бы купить акции какой-нибудь хорошей компании и сказать Августе, что мы зашли по своим каналам и добились обмена, а она должна молчать об этом. Можно изобрести какую-нибудь такую маленькую ложь, Августа ничего не понимает в бизнесе. Я попрошу Дадли и Браунов — я знаю, они помогут. Не обязательно идти к Марселлусам.
— Подожди несколько дней. Это будет позор для нас как семьи, если мы не возместим убыток сами. И мы не позволим Розамунде остаться в стороне, ради ее же блага. Она совершенно слепа к ответственности такого рода. Люди постоянно совершают ошибки, так почему именно Августа должна досконально платить за свои? Это очень мелочно со стороны Рози, правда!
Кэтлин хотела заговорить, осеклась и отвернулась.
— Скотт даст сто долларов, — сказала она мгновение спустя.
— Это очень великодушно с его стороны. Я дам еще столько же, а Рози внесет остальное. Если нет, я поговорю с Луи. Он совершенно щедр. Я не помню случая, чтобы он отказался уделить время или деньги на помощь людям.
Кэтлин внезапно просияла:
— Ой, папочка, у тебя мексиканское одеяло Тома! Я не знала, что он отдал его тебе. Я часто гадала, что с ним стало. — Она подняла с края рундука фиолетовое одеяло, выцветшее полосами до аметистового, с бледно-желтыми полосками по концам.
— О да, я часто зябну, когда ложусь, особенно если выключаю печку, а твоя мать настаивает, чтобы я ее выключал. Но это одеяло я ни за что никому не отдам.
— И Том не отдал бы его никому, кроме тебя. Оно было для него как вторая кожа. Помнишь, как оно пахло конюшней, когда он впервые принес его и показал нам?
— Совсем как конюшня! Оно ездило, привязанное за седлом, на стольких потных ковбойских лошадях. В сырую погоду этот запах все еще слышен.
Кэтлин задумчиво погладила одеяло:
— Ты знаешь, Родди привез его из
