дня, когда впервые увидел Тома Броди.
Профессор работал в саду субботним утром, когда молодой человек в тяжелой зимней одежде и стетсоновской шляпе, с серым холщовым чемоданчиком, вошел в сад через зеленую дверь с улицы.
— Вы профессор Сент-Питер? — спросил он.
Получив подтверждение, юноша поставил чемоданчик на гравий, достал синий хлопчатобумажный платок и вытер лицо, покрытое капельками влаги. Первое, что профессор заметил в госте, был мужественный, зрелый голос — низкий, спокойный, видавший виды, совсем непохожий на тонкий писк и хриплые крики мальчишеских голосов на кампусе. Следующее, что отметил профессор, была резкая линия контраста под русыми волосами молодого человека — очень светлый лоб там, где его закрывала шляпа, и красновато-коричневое лицо, очевидно привыкшее к более сильному солнцу, чем в весеннем Гамильтоне. Профессор заметил, что парень хорош собой — высок и, вероятно, отлично сложен, хотя плечи жесткого, тяжелого пальто так неуклюже подбиты, что верхняя часть тела кажется заключенной в футляр.
— Понимаете, профессор Сент-Питер, я хочу здесь учиться и пришел попросить вашего совета. Я никого не знаю в городе.
— Вы хотите поступить в университет, я полагаю? Какую школу вы окончили?
— Я никогда не учился в школе, сэр. В этом загвоздка.
— Ну еще бы. Не представляю, как вы сможете поступить в университет. Откуда вы?
— Из Нью-Мексико. Я не учился в школе, но занимался. Я изучал латынь со священником.
Сент-Питер недоверчиво улыбнулся:
— И много вы изучили?
— Я читал Цезаря и Вергилия, «Энеиду».
— Сколько книг?
— Мы всё прошли. — Он встречал вопросы профессора прямо, глаза были решительные, как и голос.
— Вот как. — Сент-Питер прислонил лопату к стене. Перед приходом юноши он окапывал боярышники. — Можете что-нибудь прочесть наизусть?
Парень начал:
— Infandum, jubes renovare dolorem! [19] — и уверенно продолжал строк пятьдесят или больше, пока Сент-Питер не остановил его жестом.
— Превосходно. Ваш священник был основательным латинистом. У вас хорошее произношение и хорошая интонация. Падре, случайно, не француз?
— Да, сэр. Он миссионер из Бельгии.
— Вы не выучились у него французскому?
— Нет, сэр. Он хотел практиковаться в испанском.
— Вы говорите по-испански?
— Не очень хорошо, на мексиканском испанском.
Профессор проверил его испанский и сказал, что этого хватит, чтобы получить зачет по современному языку.
— А в чем у вас пробелы?
— Я никогда не изучал ни математики, ни естественных наук и очень плохо пишу.
— Это не так уж редко бывает. Но, кстати, отчего вы попали ко мне, а не в канцелярию университета?
— Я только сегодня утром приехал, и ваше имя одно оказалось мне знакомо. Я читал в журнале вашу статью о брате Маркосе [20]. Отец Дюшен сказал, что это единственная сколько-нибудь правдивая вещь, какую он читал о наших тамошних местах.
Профессор замечал и раньше, что, когда пишет для популярных журналов, из этого выходят неприятности.
— И что же, каковы ваши планы, молодой человек? Кстати, как вас зовут?
— Том Броди.
Профессор повторил. Имя казалось в точности подходящим парню.
— Сколько вам лет?
— Двадцать. — Он покраснел, и Сент-Питер предположил, что гость убавил свой возраст, но позже выяснилось, что юноша точно не знает, сколько ему лет. — Я думал, может быть, найду репетитора и нагоню математику этим летом.
— Да, это можно устроить. Как у вас с деньгами?
Лицо Броди посерьезнело:
— Довольно неловко. Если бы вы написали в Тарпин, Нью-Мексико, навести обо мне справки, вы бы узнали, что там у меня есть деньги в банке, и подумали бы, что я вас обманываю. Но это деньги, к которым я не могу прикоснуться, пока трудоспособен. Они в доверительном управлении для кого-то другого. Но у меня есть триста долларов безо всяких условий, и я надеюсь найти здесь работу. Я всю зиму был десятником бригады по ремонту путей, и я в хорошей форме. Готов делать что угодно, кроме работы официантом. Этого не буду. — В этом вопросе он, похоже, имел твердое мнение.
Тем утром профессор узнал часть истории гостя. Его родители, рассказал он, были «из кочевых» и оба умерли, когда пересекали южный Канзас в фургоне. Тома, младенца, неофициально усыновили добрые люди, которые заботились о его умирающей матери, — машинист по имени О’Брайен и его жена. Этого машиниста перевели в Нью-Мексико, и он взял приемыша с собой вместе со своими детьми. Как только Том достаточно подрос, чтобы работать, он получил место посыльного и вносил свою долю в поддержку семьи.
— Что такое посыльный, мальчик на побегушках?
— Нет, сэр. Это более ответственная должность. Наш город — важный грузовой узел на железной дороге Санта-Фе, и там живет много железнодорожников. Расписание товарных поездов постоянно меняется, потому что дорога однопутная и диспетчеру приходится пропускать товарные, когда можно. Допустим, вы тормозной кондуктор и ваш поезд должен отправиться в два часа ночи; что ж, скорее всего, время изменят на полночь или на четыре утра. Вы ложитесь спать, как будто собираетесь проспать всю ночь, ни о чем не беспокоясь. Посыльный следит за доской расписания и за полчаса до отправления поезда приходит, стучит в окно и будит вас вовремя, чтобы вы успели. Посыльный должен быть в курсе всего, что происходит в городе. Должен знать, когда идет игра в покер и как туда проскользнуть тихо. Не угадаешь, когда рядом шпик, а если на человека донесут за азартные игры, его увольняют. Иногда приходится идти за человеком в такие места, где ему совсем не следует быть. Я обнаружил, что обычно для этого есть причина дома.
Парень говорил серьезно, словно много размышлял о неправильном людском поведении.
Тут в сад вышла миссис Сент-Питер и спросила мужа, не пригласит ли он своего молодого друга на ланч. Юноша вздрогнул и в панике взглянул на дверь, через которую вошел; но профессор и слышать не хотел об его уходе и поднял чемодан, чтобы предотвратить бегство гостя. Внося чемодан в дом и ставя в прихожей, профессор заметил, что он странно легкий для своего объема. Миссис Сент-Питер представила гостя двум маленьким дочерям и спросила, не хочет ли он подняться наверх помыть руки. Он исчез, а когда возвращался, случилось нечто смутительное. Во всем доме лакированным деревом были покрыты только пол в прихожей и лестница, и когда Том спускался по натертым мастикой ступеням, тяжелые новые ботинки уехали из-под него и он с глухим стуком приземлился на копчик. Маленькая Кэтлин прыснула со смеху, и старшая сестра укоризненно посмотрела на нее; миссис Сент-Питер извинилась за лестницу.
— Я не очень привык к лестницам, в основном жил в глинобитных домах, — объяснил Том, поднимаясь.
За столом парень сперва упорно молчал. Он сидел, с восхищением глядя на миссис Сент-Питер и девочек. На улице потеплело, и профессор подумал, что никогда не видел таких потных гостей. Жесткий белый воротничок юноши начал плавиться, а носовой платок, которым он непрестанно вытирал лицо, превратился в тряпку.
— Я не знал, что здесь будет так тепло, а то выбрал бы костюм полегче, — сказал юноша, смущенный активностью своей кожи.
— Мы хотели бы услышать больше о вашей жизни на Юго-Западе, — подбодрил его хозяин дома. — Как долго вы работали посыльным?
— Два года. Потом у меня случилось воспаление легких, и доктор сказал, что мне нужно жить под открытым небом на пастбищах, так что я пошел работать в большую скотоводческую компанию.
Миссис Сент-Питер начала расспрашивать Тома об индейских пуэбло [21]. Сначала он был сдержан, но вскоре разошелся, защищая таланты индейских домохозяек. Он настолько разгорячился, что, сформировав аккуратную горку картофельного пюре рядом с отбивной, отправил ее в рот на лезвии ножа, при виде чего девочки не могли скрыть изумления. Миссис Сент-Питер продолжала спокойно говорить об индейской керамике и спрашивать гостя, где делают
