лучшую.
— Думаю, самая лучшая — старая керамика скальных жителей, — ответил он. — Вы интересуетесь керамикой, мэм? Может, вам будет интересно посмотреть ту, что у меня с собой?
Когда обед закончился и все встали из-за стола, гость подошел к своему чемодану под вешалкой, опустился на колени и расстегнул ремни. Он поднял крышку, и оказалось, что чемодан полон объемистых предметов, завернутых в газеты. Пошарив среди них, гость развернул один и показал глиняный кувшин для воды, формой похожий на те, что обычны в греческой скульптуре, и украшенный черно-белым геометрическим узором.
— Это один из по-настоящему старых. Я знаю, потому что сам его достал. Не знаю точно, насколько старый, но там растут пиньоны [22], которым по кольцам триста лет, прямо на каменной тропе, что ведет к руинам, где я его нашел.
— На каменной тропе... пиньоны? — переспросила миссис Сент-Питер.
— Да, глубокие, узкие тропы в белом камне, протоптанные ногами в мокасинах, которые ходили туда и сюда на протяжении многих поколений. И эти старые пиньоны выросли на тропах уже после того, как племя вымерло. По ним можно определить, как давно это было.
Он показал черный налет на нижней стороне кувшина:
— Это не от обжига. Видите, можно соскрести. Это сажа, с тех пор как он был на очаге в последний раз — еще до того, как Колумб высадился, я думаю. Эти люди для меня делаются как живые, когда я держу в руках их старые горшки с копотью от огня.
Миссис Сент-Питер вернула кувшин, но гость покачал головой:
— Это для вас, мэм, если он вам нравится.
— О, мне и в голову не придет принять такой подарок! Вы должны сохранить его для себя или отдать в музей.
Но это, похоже, задело Тома за живое.
— Музеи, — сказал он горько, — им нет дела до наших вещей. Им нужно что-нибудь с Крита или из Египта. Я скорее разобью свои кувшины, прежде чем они достанутся музеям. Но я хотел бы, чтобы этот обрел хороший дом среди ваших красивых вещей, — он с признательностью огляделся. — Мне негде их хранить. Они мне мешают, особенно тот большой. Мой сундук на станции, но я боялся оставить там керамику. Не часто удается достать их целыми.
— Но достать из чего, откуда? Я хочу знать об этом все.
— Может быть, когда-нибудь я смогу рассказать вам, мэм, — сказал он, вытирая платком испачканные сажей пальцы. Ответ был вежливым, но окончательным. Юноша застегнул чемодан и взял шляпу, потом помедлил и улыбнулся. Достав из кармана замшевый мешочек, он подошел к подоконнику, где сидели дети, и протянул руку со словами:
— Это я хотел бы подарить девочкам.
На ладони лежали два кусочка камня мягкой голубизны — цвета яиц дрозда или вод моря в безмятежные летние дни.
Дети изумились:
— Ой, что это?
— Бирюза, прямо в таком виде, как она выходит из шахты, до того как ювелиры испортят ее и сделают зеленой. Индейцы любят ее такой.
Миссис Сент-Питер снова запротестовала. Она очень мягко сказала, что не может позволить ему отдать детям камни:
— Они стоят больших денег.
— Я бы никогда их не продал. Их подарил мне друг. У меня таких много, и они мне ни к чему, а девочкам будут красивыми игрушками.
Он говорил так задумчиво и убедительно, что ничего нельзя было поделать.
— Подержите неподвижно, — сказал профессор, глядя не на бирюзу, а на держащую ее руку: мускулистую, испещренную линиями ладонь, длинные, сильные пальцы с мягкими кончиками, прямой мизинец, гибкий, прекрасной формы большой палец, который отгибался от остальной руки, словно был сам себе хозяином. Что за рука! Эта ладонь с лежащими в ней голубыми камнями до сих пор как живая стояла перед глазами профессора.
Скоро незнакомец ушел, и Сент-Питеры сели и переглянулись. Профессор запомнил в точности, что сказала жена: «Ну, Годфри, такого студента я вижу в первый раз. Мы приглашаем на ланч бедного потного бродягу-мальчишку, чтобы сберечь его гроши, а он уходит, оставляя княжеские дары».
Да, размышлял профессор, прошло много лет, но эти слова все еще верны. Такие люди, как Броди, путешествуют налегке, но одна из вещей, по которым их узнаешь, — роскошная щедрость, и когда они уходят, о них можно сказать только то, что они оставили по себе княжеские дары.
С хорошим репетитором молодой Броди легко нагнал три года математики за четыре месяца. Латынь, признался он, давалась ему тяжело. А в математике не надо трудиться — достаточно только внимательно слушать. Его репетитор никогда не видел ничего подобного. Но Сент-Питер все еще не подпускал парня близко. Как молодой преподаватель, полный рвения, он не раз обманывался. Теперь он знал, что чудесное редко выдерживает проверку, что блеск нестоек, а необычное согласно закону природы становится обыденным.
В те первые месяцы миссис Сент-Питер виделась с подопечным чаще мужа. Нашла для него хорошее жилье, проследила, чтобы он обзавелся подходящей летней одеждой и чтобы больше не обращался к ней «мэм». Он часто приходил тем летом домой к профессору играть с его маленькими дочками. Проводил с ними часы в саду, строя деревни хопи из песка и гальки, рисуя на гравии карты Цветной пустыни и Рио-Гранде и, когда некому было подслушать, рассказывая о своих приключениях в обществе друга Родди.
— Мама, — выпалила Кэтлин как-то вечером за ужином, — ты только подумай! У Тома нет дня рождения.
— Как это?
— Когда его мама умерла в фургоне переселенцев, а он сам был еще совсем маленький, она забыла сказать О’Брайенам, когда у него день рождения. Она даже забыла сказать, сколько ему лет. Они решили, что ему должно быть полтора года, потому что он такой крупный, но миссис О’Брайен всегда говорила, что для полутора лет у него было слишком мало зубов.
Сент-Питер спросил ее, говорил ли когда-нибудь Том, как получилось, что его мать умерла в фургоне.
— Ну, видишь ли, она была очень больная, и они ехали на Запад ради ее здоровья. И однажды, когда они встали лагерем у реки, отец Тома пошел поплавать, и у него сделалась судорога или что-то такое, и он утонул. Мать Тома видела это, и ей стало хуже. Она была там совсем одна, пока чужие люди не нашли ее и не отвезли в следующий город к доктору. Но когда довезли, ей было так плохо, что она не могла выйти из фургона. Они завезли ее во двор к О’Брайенам, потому что они жили ближе всего к доктору и миссис О’Брайен была добрая. И через несколько часов она умерла.
— А об отце Том что-нибудь знает?
— Только то, что он был школьным учителем в Миссури. Его мама ничего другого не сказала О’Брайенам. Но О’Брайены были к нему ужасно добрые.
Сент-Питер заметил, что в историях, которые Том рассказывал детям, не было никакой мрачности. Кэтлин и Розамунда воспринимали его вольное детство как веселое приключение, в котором они c радостью поучаствовали бы. Они любили играть в Тома и Родди. Родди был замечательным другом, на десять лет старше Тома, и знал все на свете о змеях, и пумах, и пустынях, и индейцах.
— И он отказался от хорошей работы кочегаром на железной дороге Санта-Фе и уехал с Томом пасти скот за гроши, просто чтобы быть с Томом и заботиться о нем, когда у него было воспаление легких, — рассказывала Кэтлин родителям.
— Не только поэтому, — мечтательно добавила Розамунда. — Родди был гордый. Ему не нравилось получать приказы и жить на жалованье. Он хотел быть свободным,
