и злилась на хромую, которая шла за ней по пятам, как совесть… Вошли в село, никто не перекинулся с ними ни единым словом, ни о чем не спросил. Словно они были не видимыми для людей призраками…
Бабы молча разбрелись в разные стороны, а телега покатила к скотному двору. Радулка громко хлопнула калиткой, чтобы в доме было слышно, что она вернулась. Немного замешкалась в саду — сняла с веревки забытое тряпье. В кухне, где топили даже в эти мягкие дни, ее ждал Костадин. Радулка рассказала ему о событиях дня, о встрече с Кашымовым, передала мужу его слова. Костадин нетерпеливо, словно сбрасывая досадный груз, передернул плечами и принялся подробно расспрашивать, сколько они собрали хвороста. Потом начал подсчитывать, сколько его придется на каждый дом, и считал с увлечением, сосредоточенно, словно речь шла не о сучьях, а о золоте. Радулка стала снова рассказывать ему о Кашымове, но он махнул рукой.
— Оставь его в покое, пусть роется со своей бригадой в земле, как крот.
— Люди их хвалят, — прошептала Радулка.
— Хвалят, но сами сидят на печи.
— И газеты… — начала Радулка, но муж прервал ее. Она замолчала, глядя на него, и вдруг подумала: дай Костадину волю, он превратил бы все село в безмолвный дом, где говорят шепотом и регулярно подсчитывают расход брынзы и постного масла.
— Куда это ты? — недовольно спросил Костадин, увидев, что жена поднялась со стула.
— В правление… Нужно кое-что обсудить со звеном.
В это время снова заговорил репродуктор, опять сообщали об успехах кашымовской бригады, о том, что им еще предстоит сделать. Потом запустили проклятый марш, его трубные звуки подняли бы и мертвеца из могилы. Радулка принялась одеваться под эту музыку, потом стала расчесывать перед зеркалом волосы. Волосы шуршали под гребнем, как прошлогодняя трава. Она достала самый нарядный платок, легкий, как фата. А Костадин недовольно ворчал, расхаживая по комнате в шерстяных носках. Радулка наряжалась так тщательно, словно собиралась на свадьбу. И все же была недовольна своим видом. Ей казалось, что у нее отнято или она потеряла что-то очень дорогое, но никто не должен был догадаться об этом, или, не дай бог, заметить. Из дома она вышла с гордо поднятой головой и затаенной улыбкой.
Может, оттого, что село находилось в курортной местности и люди многое переняли у отдыхающих, только по вечерам и стар и млад собирался на площади в поисках веселья и развлечений. В теплом воздухе стоял равномерный шелест шагов. Люди прогуливались взад и вперед по площади, ведя приятные разговоры, перебрасываясь шутками. В эти часы площадь имела совсем городской вид. Глухо кричали лоточники, пронзительно звенел в кинотеатре звонок, призывая зрителей в зал. Радулка не пошла по тротуару, а гордо, решительно ринулась в самую толпу гуляющих, рассекая людские волны. И люди расступались перед ней, как стоячая вода, но до ее жадных ушей не доносилось ни похвал, ни завистливого шепота, ни дружеских шуток. Она помрачнела и на мгновение почувствовала себя беспомощным обманутым ребенком, которого бросили посреди шумной ярмарки, которой он так долго ждал и которая бывает всего лишь раз в год.
В правлении уже собралось все ее звено. Ей показалось, что бабы с суровым осуждением взглянули на ее платок. Радулка посмотрелась в оконное стекло — платок съехал на бок, словно она одевалась в потемках или кто-то со слезами повязал ей его, собирая в последний путь. И лицо в оконном стекле казалось бледным, расплывчатым, вымазанным белой глиной. Вошел курьер, старик с красным лицом. У него было больное сердце, и он пыхтел так, словно явился из-за тридевять земель.
— Председатель велел подождать. Всем звеном, как есть.
Бабы расселись, скрестив на животах руки, изредка перекидываясь несколькими словами и делая вид, будто не придают значения словам председателя. Радулка сидела в своем похожем на фату платке в самом центре, как невеста. Руки ее, исцарапанные сучьями, которые она таскала целый день, затекли.
— Председатель идет, — сообщил старик, просунув голову в приоткрытую дверь.
Радулка услышала за стеной голос Райдовского; он зашел в соседнюю комнату, видно, чтобы захватить что-то или оставить. И за эти краткие минуты она вновь прошла сквозь людскую толпу на площади под барабанную дробь кашымовского марша. Говорят, что перед смертью человек видит то, что было самым важным в его жизни, и это самое важное светит в последние страшные минуты, как солнце, готовое зайти навеки. Радулка засмеялась отрывисто и резко. Зайти навеки? Жизнь еще бежит по ее жилам, в груди у нее еще бьется молодость, еще все в ее хрупких руках. Она опять засмеялась — отрывисто и зло. Бабы поглядели на нее.
— Так-то, — сказала Радулка, глядя на носки своих туфель — придется потрудиться…
Они проработали бок о бок восемь лет, научились понимать друг друга с полуслова, поэтому тотчас поняли, что она хотела сказать. Никто не подал голоса, не задал ни одного вопроса, только женщина с большой головой тяжело уронила руки на колени. Она походила на человека, который проиграл все с себя и теперь должен возвращаться домой в чем мать родила.
— Так-то, — повторила Радулка. Хромая женщина повернулась, увидела торжествующие и вместе с тем загадочно поднятые брови звеньевой и ощутила чужое тело как свое собственное — женщина сидящая рядом с ней приготовилась к большому спасительному прыжку. И тогда она удобно вытянула больную ногу и улыбнулась своей обычной кроткой, едва уловимой улыбкой.
Стеклянное пристанище
Деревенский магазин рядом с площадью — у него огромные витрины, и издали он светится, как огромный фонарь. Магазин полон тихого перезвона — его вызывают шаги людей, а исходит он от стеклянных изделий. Какие хрупкие рюмки! Женщины берут их в руки бережно, нежно, словно цыплят. Днем они убирают свекловицу, мерзнут под открытым небом, потому так приятно отдохнуть в теплом магазине среди алмазного блеска кувшинов и чаш. Что-то в этих стеклянных предметах напоминает весеннюю капель или колокольчики на шее ягнят. Приятно побыть здесь после того, как целый день выдергивал из земли черные свекольные головы.
Я тоже любила это стеклянное пристанище и часто бывала в этом селе, почему-то предпочитая его другим селам. Оно было маленькое, окруженное голой равниной, со всех сторон обдуваемое ветрами. Здесь был свой пейзаж, словно нарисованный на стеклянном кувшине: прозрачный горизонт, несколько тополей, тонких, островерхих, напоминавших акварельные кисти. Была и река с большим мостом из белого камня, его называли Митиным мостом — да и сейчас называют, и будут называть до тех пор, пока не развалятся белые камни. Неподалеку
