школу, — деловито сказала первая баба, — в лепешку расшибусь, но выучу его… Мой дом, что кукушкино гнездо. Ни до чего руки не доходят…
Ее горячо поддержали — у всех были дети, да и мужья — не лучше детей. Зима на носу, нужно кое-что связать… Где взять время на чтение, на перевоспитание? Как стать примером для других?.. Все у них есть, новые дома поставили, не грабежом добро нажито, а потом и кровью… Зачем надрываться? Ну пообещали, так ведь не топором же отрубили — в этой кутерьме кто слышал об их обещании, а кто нет… Пусть все остается как есть. План они перевыполнили, письмо написать могут, газет читают…
Женщины замолчали, повернув лица к Радулке.
— Да, — сказала она и тяжело поднялась. — Посмотрим.
По-разному можно было истолковать ее слова, но сейчас не хотелось раздувать огонь из тлеющих угольев. Поэтому они встали и, растянувшись вереницей, пошли к селу, заведя разговор о том о сем. Окончился еще один тяжелый день. Только баба с больной ногой молчала, смотрела перед собой и прихрамывала больше обычного.
Быстро, как колесо прялки, закрутились дни, рощица пожелтела, дыхание ее превратилось в белый туман. В домах стало холодно, запахло свежей побелкой, овечьими шкурами, подогретой ракией. Многие праздновали новоселье — с балконов вторых этажей хозяйки приветствовали многочисленных гостей. Голоса гулко звучали в еще необжитых комнатах, и в этом была своеобразная прелесть. Получили деньги, они придали людям гордости и уверенности, потом их потратили на мебель, которую втаскивали в дома через окна. Над всем, сверху, звучал голос хозяйки, отдававшей распоряжения, его слышало чуть не все село. И это было еще приятнее.
После жизнь пошла своим чередом. Парк затянулся сеткой дождей, все засели в своих домах, село опустело, как осенний сад. Осень присела у родника с минеральной водой и распустила свои мокрые поредевшие косы. Родник журчал жалобно, словно плакал, женщины наполняли кувшины, пили, высоко запрокидывая их над головой. Прошел слух, будто по ночам в глухой час стало являться видение в женском облике, оно топало ногой в одном и том же месте — то ли клад указывало, то ли предвещало появление нового родника… Видел ли его кто — неизвестно, но зато однажды утром все село узрело выходящую из автобуса молодую журналистку. Целую неделю прожила она на квартире у Кашымовых, вставала вместе с бригадиром рано, еще затемно, и отправлялась в поле.
— Ходит за ним по пятам, как молодуха, — шептались бабы из Радулкина звена. — Посмотрим, как отнесется к этому Кашымова… Ей палец в рот не клади.
Кашымова спокойно сидела дома, бабы же, привыкшие к тому, что о них много говорят и хвалят по радио — а один раз об их дружном звене даже в газете писали, — обиженно поджали губы и стали ждать, когда же к ним явится журналистка. Но та вскоре уехала, а через неделю все село читало репортаж о бригаде Кашымова — о том, как трактористы живут в поле, как едят за большими деревянными столами, сидя плечом к плечу, как братья. В газете был и снимок — на нем пареньки походили на стаю воробьев, опустившуюся на просторную ниву, ловкие, черные, как чертенята. Они экономят горючее, и даже по ночам не сходят с тракторов. Журналистка не жалела слов на похвалу, пророчила им большие успехи, а в конце репортажа намекала, что с другими звеньями коммунистического труда дела обстоят не совсем благополучно… Каждое утро сельский радиоузел извещал о том, где пашут трактористы Кашымова, и в их честь пускал самый оглушительный марш.
— Выключи, — морщась, просил Костадин. — Не бог весть какое чудо эта бригада. А провожают, словно на поле бою… Мир завоевывать.
Радулка гремела посудой у раковины и старалась перевести разговор на другую тему. Каждое утро она выходила со звеном в поле, возвращалась рано, подолгу стояла перед зеркалом. Мазала лицо кремом и сурово смотрела на обветренную кожу, на редкие морщины — одна из них пересекала лоб. Радулка проводила по ней рукой и кривилась как от боли. Она ревниво следила за тем, что скажут о бригаде Кашымова, а радио не жалело слов. Слушая, Радулка замирала перед зеркалом, потом протягивала руку и долго, как слепая, нащупывала кнопку. Она выключала радио, и двухэтажный дом заполняла глухая тишина. По небу плыли желтые, словно сера, облака — казалось, их выпустили из ада. Радулка смотрела на них со злой радостью — польют дожди, затопят все, и люди попрячутся в домах. Какой сумасшедший станет пахать по колено в грязи…
Но дожди не полили, и Радулка повела свое звено заканчивать работы. Они очищали виноградники, а в свободные часы собирали хворост для растопки. И однажды после полудня, в теплый, но туманный день, перед бабами, собиравшими в передники сучья, предстал бригадир Кашымов. Они встретились в роще, за голыми деревьями голубел свежевыкрашенный фургон трактористов. Кашымов поклонился бабам, словно те были царскими дочерьми, превращенными злым волшебником в простых крестьянок.
— Здравствуйте, — поприветствовал их Кашымов, — очень приятно такое соседство… Как здоровьице?
— Не беспокойся, живы-здоровы, — ответила женщина с большой головой. — Да ты что, уж не сломался ли в пояснице, что не можешь разогнуться?..
— Спина у меня здоровая, — засмеялся Кашымов, — просто выказал я вам свое уважение… Радулка, как же со званием?.. Или только на словах…
— Ты над чужой могилой не плачь, — сухо заметила Радулка. — И без звания проживем…
— Прожить-то проживете…
— Нам и так не плохо. Целый день роемся в земле, и все у нас есть. Даже внуки помнить будут…
— Ну, раз даже внуки… Поступайте, как знаете.
Бригадир круто повернулся и размашисто зашагал прочь, словно шел завоевывать мир. Немного погодя бабы услышали рокот моторов и голоса парней, издали похожих на их сыновей. Пожужжав еще немного, трактора смолкли. В роще стало очень тихо, было слышно, как потрескивают деревья, как отрывисто, словно работая пилой, точит клюв какая-то птица. Бабы молча кидали на телегу сучья — черные, блестящие от соприкосновения с туманом. Им казалось, что они одни на этой равнине, а может, и в целом мире, погруженном в молчание. Они нагрузили телегу и пошли за ней, сосредоточенные, хмурые, не глядя друг на друга, словно в телеге лежал мертвец, а не сучья для растопки.
— Неладно что-то получается, неладно, — повторяла хромая баба, упрямо отказываясь сесть на телегу. Никто не поддевал друг друга, как обычно, не шутил, не напевал, чтобы отвести душу. Никто не останавливался, чтобы подождать отстающих, каждая шла сама по себе и чувствовала себя старой, немощной и никому не нужной. Радулка шагала рядом с телегой, куталась в шерстяной платок
