в трудные дни…
Они пожали друг другу руки, Ивко повернулся на каблуках и зашагал к двери. Но перед тем как выйти, он бросил на секретаря застенчивый, восхищенный и преданный взгляд. Ему захотелось сказать, что он сейчас же отправится в Сврачево, что ему можно верить, хотя он иногда и ошибается. Но из его горла вырвался только тонкий смешной звук, напоминающий первый крик молодого петушка. Инструктор сконфуженно вышел, плотно закрыв за собой дверь.
Секретарь пригладил седеющие волосы и взглянул на вазу с астрами. Затем он оторвал небольшой цветочек, прикрепил его к кепке и, выйдя из кабинета, проворно сбежал по лестнице.
Даже внукам
Так уж получилось с этим селом — оно разрывалось между заводом, большой гостиницей и земельными угодьями. Пришли землемеры, перекроили старые улочки, каток подмял под себя мягкую пыль, покрыл улицы асфальтом. Запахло городом. На улицах появилось новее освещение и затмило луну. Как и раньше, по вечерам старушки собирались посудачить, но при свете неона разговоры не клеились. Допоздна тарахтели машины, а недавно по селу прошел человек в зеленом шлеме и массивных очках с выпуклыми стеклами, отчего он был похож на насекомое — разумеется, это он опрыскивал с самолета этим утром мяту. Только пастбища еще долго оставались все теми же, с уютным кудрявым лесочком и клонящейся под ветром травой — казалось, лесные феи легко ступают по ней босыми ногами. Но потом лесок вырубили, и феи убежали. Одна старушка нашла в кустах клочки ткани от подола их туник, — вот с какой поспешностью они бежали.
В жизни всегда есть над чем призадуматься, чего добиваться. Только иногда на сельском кладбище, приютившем птиц и духов, люди вспоминали о краткости человеческой жизни, оплакивали свои прошлые и будущие грехи. Прощались с покойным и, подавленные, шли справлять поминки. Жизнь снова врывалась в скорбный дом, на заднем дворе гоготали гуси, напоминая о близящихся праздниках.
На стол ставили мясо и вино, ели до отвала, пили и лили на пол в память о покойном — пусть повеселится на том свете, — и людям казалось, что сами они умерли, а потом воскресли и теперь не могут насытиться хлебом, вином, великой радостью, что они живы.
А жизнь день за днем распределяла людей, ставила каждого на свое место. Молодые шли на завод, в производство, а в свободное от работы время копались в моторах мотоциклов, купленных на собственные деньги. Они полюбили технику и оторвались от земли. А пожилые, все еще крепкие люди, остались при нивах — пахали, засевали, поливали. Поздно было им привыкать к заводской тесноте, к трудной науке управлять станками, к запахам, пропитавшим одежду сыновей. Да и должен же кто-то работать, чтобы были в доме свежий хлеб, бочка вина, кадки с брынзой. Председатель кооператива Райдовский, человек начитанный, образованный, едва скрывал досаду: в кооперативе осталась одна голытьба. И когда ему намекнули, что нужно-де организовать бригаду коммунистического труда, он сначала махнул рукой, а потом вскочил в газик и отправился разыскивать своих лучших людей. Под орехом у дороги он застал бригадира тракторной бригады Кашымова — тот пыхтел над лопнувшей шиной, вышла из строя машина для опрыскивания виноградников. Ему помогал паренек — новоиспеченный тракторист, от смущения он путал инструменты, которые неумолимо, тоном хирурга, требовал у него бригадир.
Райдовский вылез из газика и несколько секунд молча смотрел на шину. Слышалось только мученическое пыхтение паренька. Тот хотел показать свое усердие, чтобы искупить вину за нерадивое отношение к завязшей в грязи машине. Бригадир поднял голову, вытер руки и протянул председателю коробку сигарет. Райдовский с надеждой взглянул на этого сильного, худощавого, нервного мужчину — на таких людей надеялся кооператив.
— Подсовываете мне разных сосунков, с одной шиной возятся по целому дню… — прорычал бригадир. — Если каждый станет звать меня на помощь…
Бригадир пнул ногой шину и с раздражением посмотрел на щуплый зад паренька — он и ему с удовольствием дал бы пинка, не будь здесь председателя. Райдовский нахмурился.
— В субботу — совещание, — сказал он начальническим тоном. — В восемь вечера.
— А почему именно в субботу? — вознегодовал бригадир. — Где это видано?..
— У нас так! Значит, точно в восемь. Поговорим о коммунистическом труде.
— Не пирог, не пригорит… А что касается коммунистического труда… На мой взгляд трудновато. С таким вот народом… — И бригадир выразительно посмотрел в сторону молодого тракториста.
Райдовский молча бросил окурок, наступил на него ногой.
Паренек сидел на корточках с молотком в руке, бессмысленно вперив взгляд в шину.
«Слабо ворочает мозгами, бедняга… Лучших взяли на завод», — с горечью подумал Райдовский, садясь в газик.
Вскоре он разыскал на одной из нив звеньевую Радулку Правчеву. Она сидела на траве, а рядом с ней валялось ее оружие — короткая мотыга с толстым черенком. Она только что пустила воду на свой участок и теперь, подставив солнцу мокрые ноги, собиралась пообедать. При виде председателя у нее сладко замерло сердце. Она быстро прикрыла колени юбкой, и, хотя ее спину ломило от тяжелой работы, а перед глазами все еще клокотала мутная вода, увлекающая за собой труху и мертвых жуков, нашла в себе силы игриво, немного лукаво улыбнуться председателю. Она откликнулась бы такому мужчине даже из могилы… Председатель подсел к ней. Радулка разложила на чистой салфетке все свои припасы и, поведя красивыми бровями, как гостеприимная боярыня, пригласила Райдовского:
— Окажите честь, отведайте угощеньца, товарищ председатель. Знаю, что не больно-то мы достойны…
Райдовский посмотрел на трапезу.
— Такое угощение напоминает мне скатерть-самобранку…
— Ради куска хлеба надрываемся, — скромно сказала Радулка, хотя над ее домом уже вырастал второй этаж, — а волшебства здесь нет никакого… Все заработано вот этими руками…
Она предупредительно разорвала на куски вареного цыпленка, дрожа от смущения, налила айран[2]. Райдовский принял из ее рук глиняную пиалу — знал, что обидит ее отказом. К тому же напротив сидела не кто-нибудь, а Радулка — женщина, одаренная звонкой цыганской красотой, которая чем-то напоминает полевой мак и, как мак, быстро отцветает. «Да и что на селе долговечно? — подумал председатель. — Сама жизнь синицей летит над плетнями». Он уныло жевал, размышляя о краткости человеческой жизни, о недолговечности красоты, и его охватило сомнение — не много ли он отдал жизни и не мало ли получил взамен. Радулка ела, скромно опустив ресницы, и рассказывала о неудавшейся утренней поливке… Где-то наверху перекрыли воду, до них дошла только слабая струйка. Бывает и так, есть такие жадные на воду звенья, только о себе думают… Звеньевая отламывала кусочки хлеба и складывала их перед собой. Сейчас голод прошел, и
