отцом, если Моназ доверит ему ребенка, ведь у него самого была отличная ролевая модель. Но этому нужно было еще случиться. Будущее вдруг показалось пугающим.
Он взглянул на часы.
— Скоро придет уборщица, — сказал он. — Не хочу при ней обсуждать личные дела.
— Значит, Гаурав просто сообщил вам, что передумал? — еще раз спросила Моназ, будто и не услышав его.
— Да. Рассказал, что живет в большой семье и тебе будет очень сложно приспособиться. Моназ, послушай. Они синдхи. Их обычаи очень отличаются от наших, дикра[40]. Понимаешь?
— Но вы же женились на иностранке, дядя. Ваша жена — американка, — упрямо напомнила Моназ.
Реми вздохнул. Как объяснить, что между ним и Кэти зародилась мгновенная связь сразу же, как они встретились в доме Ральфа Эддингтона?
— Моназ, разница в том, что наша с Кэти любовь была взаимной, — как можно мягче ответил он. — Но Гаурав… похоже, в вашем случае все не так.
Моназ снова заплакала.
— Значит, он мне соврал! Он же говорил, что любит, когда… ну, вы понимаете… когда захотел заняться со мной кое-чем.
Реми ненадолго прикрыл глаза.
— Мужчины иногда так делают, — признал он. Наивность Моназ его раздражала. Почему он вынужден вести с ней этот разговор? Где ее мать? — Так поступать нехорошо, но их это не останавливает.
Моназ высморкалась и посмотрела на него.
— Как же мне быть? — спросила она.
Реми задумался.
— А ты говорила с Шеназ с тех пор, как… Гаурав передумал?
— Нет. Тетя Шеназ и так на меня сердится. За то, как я с вами поступила. — Она плаксиво поморщилась.
— А я не сержусь, — ответил Реми. — Я… ты не виновата. Я не держу на тебя зла, Моназ. Я разочарован, это факт, но сочувствую твоим бедам. Это непростое решение.
Моназ бросила на него долгий пронизывающий взгляд и кивнула.
— Правду про вас говорят, дядя Реми: вы очень хороший человек. — Она убрала платок в карман. — У вас есть фотография жены? Хочу ее увидеть.
Он сел на диван возле нее, держась на почтительном расстоянии, пролистал галерею, выбрал снимок и сказал:
— Вот, смотри. — Он открыл красивую фотографию: на ней Кэти стояла на заднем дворе их дома, за спиной сияло осеннее солнце и подсвечивало ее темные волосы. Они были женаты уже пятнадцать лет, но при виде красавицы-супруги у него до сих пор ускорялся пульс.
— И правда красивая, — сказала Моназ, и он с гордостью кивнул и показал ей другие фотографии.
— Думаю… думаю, она станет хорошей мамой моему сыну, — надломленным голосом произнесла Моназ, и у Реми защемило сердце, когда он осознал, какой серьезный выбор стоит перед этой девушкой и что от нее требуется в столь юном возрасте. Разве в девятнадцать лет можно понять, правильно ли решение, которого потом уже не изменишь, и повлечет ли твой выбор печаль и сожаления длиною в жизнь или же принесет облегчение и уверенность? Возможно, после того как Моназ откажется от ребенка, перед ней откроется новое светлое будущее, а может, этот поступок навсегда отгородит неприступной стеной заветный уголок ее сердца.
— Послушай, — сказал он, — я пробуду здесь еще несколько дней. Необязательно решать сегодня. Предлагаю тебе поговорить с Шеназ. Ты уверена, что не можешь довериться родителям?
Моназ замотала головой, не дав ему договорить.
— Ни за что, дядя. Отец убьет меня, если узнает, что… что я занималась этим с Гауравом.
— Ясно. Что ж, тогда поговори с дядей и тетей. Они тебя любят. — Он встал. — Прости, Моназ, но перед уходом в больницу мне нужно кое-кому позвонить.
Моназ тоже поднялась с дивана.
— Надеюсь, ваша мама скоро поправится, — сказала она. Не успел он ничего предпринять, как она бросилась к нему и задушила в объятьях. — Спасибо, что вы такой добрый, дядя Реми.
Реми обнял ее в ответ, хотя знал, что в любой момент может зайти Хема.
— Все хорошо, — прошептал он, — все разрешится. Увидишь.
Как только Моназ ушла, он взял телефон, чтобы позвонить Кэти, но в последний момент передумал. Нет смысла сообщать ей о каждом капризе Моназ. У Кэти напряженная работа, а он всегда старался оберегать ее от плохих новостей и сам решать проблемы. «Мы живем на улице Созависимости», — шутила она.
Через два часа позвонил Джанго.
— Вот это да, — сказал он, когда Реми взял трубку, — не ожидал такого развития событий, йаар[41]. Шеназ позвонила и сообщила новости. Ты счастлив?
— Не знаю. Не хочу радоваться, пока она окончательно не решит.
Джанго фыркнул — мол, не стоит тут волноваться.
— Решение будет в твою пользу, не переживай. Вероятность, что она оставит ребенка — нулевая.
Реми засомневался, стоит ли поднимать чувствительную тему.
— А вы уверены? Вы с Шеназ точно не захотите сами усыновить этого ребенка, Джанго? Если что, я пойму.
— Ну уж нет, йаар, — ответил Джанго. — Мы к нашей жизни привыкли. Знаю, как это прозвучит, но у нас с Шеназ напрочь отсутствует родительский инстинкт. Мы любим баловать чужих детей, но слишком ценим свою свободу и независимость. Наверно, мы просто эгоисты.
— Вовсе нет. Мы с Кэти пару лет назад думали так же. А потом… что-то в ней изменилось. Сейчас… — он понизил голос, — …она просто одержима идеей материнства.
— Но ты ведь тоже хочешь ребенка?
— Да, думаю, да.
Рядом с Джанго кто-то заговорил, и тот куда-то заторопился.
— Слушай, мне пора. Приезжай сразу после больницы. Я пришлю машину.
— Я могу взять такси, — возразил Реми.
— Не нужно. Все равно водитель целыми днями мух ловит, лентяй чертов, — ответил Джанго. — Пусть хоть поработает. Приезжай сразу к нам.
Вечером, садясь в машину Джанго — «Тойоту-Камри» с кондиционером, — Реми был вынужден признать, что это куда более удобный способ передвижения, чем жаркое и тесное такси. Половина таксистов в Бомбее зажигали в машинах ароматические палочки, отчего у Реми обострилась аллергия. Защититься от выхлопов и воя клаксонов можно было, лишь закрыв окна, но тогда в такси — дешевых «Хёндаях» — становилось невыносимо душно. Другая половина водителей врубали индийскую музыку на полную громкость. А вот в машине Джанго стояла блаженная тишина; Реми расслабился на мягком кожаном сиденье и закрыл глаза.
Хотя сегодня он провел в больнице всего полдня — Рошан сдержала обещание и навестила маму утром, — он совершенно выбился из сил. Чтобы скоротать время, попробовал написать стихотворение, но, как всегда, воображение застопорилось после нескольких строк, и он раздосадованно выкинул листок бумаги. Когда они ухаживали за папой дома, ритм жизни был совсем другим. Надо было и с посетителями пообщаться, и белье выстирать, и на телефонные звонки ответить.
