Это было первое из подрывных дел, запланированных «на сегодня» в плане напакостить ближнему. У некоторых старых хрычей, которые садились на поезд в Иствике, были свои любимые места: любимые вагоны, любимые стороны, любимые места на багажных сетках для шляп-котелков. Обманывать их мелочные надежды было забавно и вовсе не сложно, поскольку в эту игру я играл по своим собственным правилам, а не по правилам взрослых. «Костюмы в полоску» всегда пробивались к любимым местам, делая вид, что им все равно, где сидеть, но при этом как бы невзначай пихаясь своими толстыми окороками и дипломатами с металлическими уголками, чтобы добиться выигрышной позиции. Будучи ребенком, я был свободен от жестких самоограничений и общественных норм приличия, которые помешали бы мне добиться того, чего мне хотелось. (Или, в данном конкретном случае, того, что мне было, в сущности, не нужно. Вернее, даже так: мне было просто по барабану, добьюсь я этого или нет.) В ожидании поезда я с растерянным видом бродил по платформе туда-сюда, пугая старых хрычей. А когда подходил поезд, бросался вперед и иногда применял запрещенный прием: силой открывал дверь еще до того, как поезд совсем остановится.
Больше всего мне нравилась вот какая приколка – хотя она требовала изрядного хладнокровия и большой доли нахальства, – опередить какого-нибудь старого пердуна, сесть на его любимое место, дождаться, пока он с обиженным видом сядет на «второе любимое» место, а потом этак небрежно встать и пересесть вообще в другой конец вагона. И понимающе посмотреть на обманутого хрыча. Поскольку такие люди редко в открытую признаются в своих желаниях, но явно знают, что ты про них знаешь, то ты выигрываешь дважды.
В поездках в подземке есть свои хитрости, которым учишься очень быстро. Как сложить газету по вертикали так, чтобы можно было перелистнуть на следующую страницу, не разворачивая газету во всю ширину. Как лучше всего притворяться, что не видишь тех женщин, которым ты вроде бы должен уступать место. Где лучше встать в переполненном вагоне, чтобы потом наверняка сесть, когда люди начнут выходить. В какой вагон нужно садиться, чтобы выйти как раз в нужном месте. Как срезать дорогу на переходах через коридоры, обозначенные «НЕТ ВЫХОДА». Как ездить по просроченному сезонному билету.
В общем, поездки в метро помогали поддерживать себя в хорошей «спортивной» форме. Но это было еще не все. Далеко не все.
– Неужели тебе не скучно? – как-то спросил Тони, когда мы занимались подсчетом дней и месяцев нашей жизни, которые мы провели в метро.
Тони ездил значительно меньше, чем я: всего десять станций по кольцевой, небогатые событиями поездки, все время под землей, без малейшего шанса нарваться на маньяка-насильника или похитителя детей.
– Какое скучно?! Там столько всего происходит.
– Тоннели, мосты, телеграфные столбы?
– И столбы тоже. Но главное, это места вроде Килберна. Чистый Доре. Нет, правда.
В ближайший «неполный день» Тони решил проверить и посмотреть, что это за Килберн. Между «Финчли-роуд» и «Уэмбли-парк» поезд проходит высоко над землей, по системе путепроводов на станции «Килберн». Внизу, насколько хватает глаз, простираются перекрестные штрихи узких улиц на нисходящих викторианских террасах. Телеантенны на каждой крыше, ячейки гигантских сот. В это время суток там всегда мало машин. Зелени совсем не видно. Посередине стоит огромное, правильной геометрической формы викторианское здание из красного кирпича: монастырская школа, лазарет, приют для душевнобольных – я не знал и не хотел знать. Ценность Килберна заключалась вовсе не в знании частностей, потому что он постоянно менялся для глаза и внутреннего восприятия сообразно с твоим настроением, временем суток, погодой. Зимой, ближе к вечеру, когда включались белесые тусклые фонари, Килберн казался подавленным и пугающим – пристанище маньяков-убийц. Летом, ясным погожим утром, когда почти нет смога и видно людей, и людей очень много, он походил на нарядные руины после лондонского блица; и ты бы, наверное, не удивился, если бы увидел Георга VI, который бродит по разбомбленным кварталам и роется зонтиком в обломках и мусоре. Килберн – это кишащая масса рабочего класса, которая в любую минуту может нахлынуть шумной толпой на платформу и бесцеремонно растолкать интеллигентных буржуа в неизменных костюмах в полоску. И Килберн – это утешительное подтверждение, что много людей все-таки могут мирно ужиться вместе на ограниченной территории.
Мы с Тони сошли на «Уэмбли-парк», перешли на другую платформу и поехали обратно. Потом опять пересели на встречный поезд и проехались над Килберном в третий раз.
– Господи, как же их много, – периодически повторял он; тысячи людей там, внизу, в нескольких сотнях ярдов от тебя; и по теории вероятности ты никогда в жизни не встретишься ни с одним из них.
– И это хороший довод, что Бога нет, правильно?
– Ага. И хороший довод в пользу просвещенной диктатуры.
– И в пользу искусства ради искусства.
Пару минут он молчал в каком-то благоговейном ступоре.
– Ладно, беру свои слова обратно. Насчет того, что здесь скучно.
– А я тебе что говорил?! Тут есть много чего интересного, но Килберн – самое лучшее.
Тони молча сел на ближайший поезд до «Бейкер-стрит», чтобы в последний раз проехаться над Килберном.
С того дня я не просто получал удовольствие от поездок по своей линии, но и гордился ею. Термитник Килберна; унылые, затерянные станции между «Бейкер-стрит» и «Финчли-роуд»; похожие на дикие степи игровые площадки у станции «Нортвик-парк»; депо на «Нисден», где доживают свой век списанные по старости поезда; застывшие лица пассажиров в окнах скоростных поездов до вокзала Мэрилебон. Было во всем этом что-то значимое, осуществленное… что-то такое, что обостряло все чувства. А разве это не есть настоящая жизнь?
11
ДСС
Для тебя ничего не менялось. Таково было правило. Ты много думал и говорил о том, как это будет, когда все изменится: ты воображал, как ты женишься, как у тебя будет секс восемь раз за ночь и как ты будешь воспитывать своих детей – ты обязательно будешь терпимым, чутким и все понимающим отцом, и ты будешь давать им столько карманных денег, сколько им будет нужно; у тебя будет счет в банке, и ты будешь ходить на стриптиз в ночные клубы, и ты накупишь себе запонок для манжет, застежек для воротничков и носовых платков с вышитыми на них инициалами. Но если какие-то перемены назревали на самом деле, ничего, кроме мрачных предчувствий, досады и недовольства, это не вызывало.
В то время все перемены происходили только с другими. Школьного тренера по плаванию прогнали с работы за то, что он приставал к мальчикам в раздевалке (а нам сказали, что он уволился «по состоянию здоровья»); Холдсворта, милого и дружелюбного малолетнего бандита из пятого «В»,
