обычных людях, многих из которых я никогда не видела, мне нравились их портреты и истории, странные, смешные, трагические, хотелось сохранить каждую на бумаге, чтобы ничего не забыть. Пусть даже в виде каракулей.
Сразу, как только я начала писать и читать, я стала проситься к маме на работу, чтобы печатать.
Мама работала инженером, и на работе у нее появился настоящий компьютер IBM PC IT. На каникулах мы с мамой поехали к ней на работу. В девять утра от метро Дыбенко отходил автобус, он и вез всех сотрудников в КБ «Электронмаш», который располагался в деревне Колтуши. Сотрудников я уже примерно знала по маминым рассказам. Выглядели все так, как будто ехали собирать грибы или картошку. Так и не скажешь, что это инженеры, кандидаты наук, изобретатели с патентами. Осталось только сопоставить, кто есть кто, что оказалось не так и трудно.
Вот Саволайнен. Финн. Волею судеб – житель деревни Колтуши. Вся его деревня с началом Перестройки решила перейти на коммерческие рельсы и занялась изготовлением самогона. Законопослушный Саволайнен вынужден был донести на соседей в милицию, после чего односельчане его сильно избили. Возможно, именно в результате этого избиения, Саволайнен стал еще более бдителен. Он объявил, что, когда ему вставляли в стоматологическом кабинете новый зуб вместо выбитого, ему вживили туда передатчик, и теперь он поневоле стал американским шпионом. Саволайнен честно пошел к руководству и сознался, что так и так, я теперь шпион поневоле, при мне ничего секретного говорить нельзя. Но он опоздал с новостью, в 1987 году наша страна уже ничего не держала в секрете от Америки. Саволайнена успокоили, похвалили за бдительность и призвали продолжить заниматься прямыми обязанностями. На этом он не успокоился и через какое-то время выяснил в отделе кадров телефон мужа одной беременной сотрудницы, и этому мужу Саволайнен по телефону признался, что он является настоящим отцом ребенка, что опять же произошло помимо его воли. Муж сотрудницы подождал на следующий день на станции метро Дыбенко автобус с работы жены и при всех набил финну физиономию. Именно по следам побоев на лице я его сразу узнала.
Леша Шайхислямов занимает один целых два сиденья. Он всю жизнь копил деньги на "жигули" и, наконец, осуществил свою мечту. Купив машину, он стал ездить на ней даже до булочной, вследствие чего поправился на двадцать килограмм. Теперь только и говорит о диетах, записывает рецепты для похудения, но машину бросать не собирается.
Вот болтает со всеми одновременно младший научный сотрудник Светка, блондинка. У нее блокнот учёта любовников. 1 сентября – Махмут, 19-00, 2 сентября – Азат, 20-00, и Мухамед в 22-00, чтоб никого не забыть и не перепутать. Любовники звонят ей на рабочий телефон, и она всех записывает громко и четко.
Георгий Плахтин сидит один, что-то пишет на обрывках бумаги. Он помешался на цифрах Фибоначчи. Ищет во всем «число Бога» – 1,618.
Вначале коллеги отнеслись к увлечению Плахтина с интересом. Сотрудницы дружно начали приносить на работу свои трусы, и Плахтин вставлял в резинки этих трусов специальные проволочки, согнутые им лично согласно золотому сечению. Однако, по прошествию времени, в жизни сотрудниц не произошли обещанные Плахтиным изменения. И все поняли, что гармония золотого сечения просто пустая выдумка. Потому, что никто из сотрудниц не стал моложе, здоровее и привлекательнее, а скорее даже наоборот. Так весь коллектив, разуверившись, стал игнорировать Плахтина, как совсем чокнутого, и только моя мама продолжала общение. Связано это было с тем, что когда все сотрудницы доверчиво вставляли проволочки в белье, мама держалась в стороне. Бабушка строго запретила ей еще в детстве трогать незнакомые предметы, а тем более, тащить их в дом. Поэтому, мама не чувствовала себя обманутой и вела себя как ни в чем не бывало. Плахтин в результате этой дружбы проникся к маме нежными чувствами и начал посвящать ей стихи. Кусочек одного я запомнила: «Пусть в осеннем пожаре листвы, станут пеплом страсти минутные, мне ж милее ваш стан бесприютный, ваши линии хрупкие». Папе это стихотворение тоже понравилось, заставить его ревновать было невозможно.
У окошка дремлет старенький завотделом Безверхий, ему хорошо за восемьдесят. А выглядит он на все сто. Его любовницей стала замужняя, не самая красивая женщина лет тридцати, Людмила. Она и тут сидит рядом с ним и вяжет. Их часто заставали, (страшно даже представить эту сцену), в его отдельном кабинете.
В платье до пят, с блаженной улыбкой – старая дева Алевтина. Она стала кришнаиткой на почве того, что никто не взял ее в жены. На рабочем столе у нее стоят три миски с крупой. В одной миске перемешаны горох с фасолью. Алевтина вытаскивает из общей миски фасоль и кладет в отдельную миску для фасоли, вытаскивает горошину и кладет в миску для гороха, пару мисок она заполняет за несколько дней и потом снова все перемешивает. Алевтина уже давно не выполняет никакие обязанности по работе, но начальство вошло в положение и делает вид, что ее просто нет.
Это все мамины соседи по комнате, кроме завотделом. Мама, как выяснилось по приезду нашего автобуса, работала в огромном промышленном здании. Вокруг – поля, двухметровый борщевик, с которым само-собой никто не собирался воевать, (он давно победил). Внутри – голый бетон, потолки метров по десять, грязные окна во всю стену, ветер, сквозняки, у каждого стола электрообогреватели. Крайне неуютное здание, если бы не сотрудники в телогрейках, можно было бы подумать, что необитаемое.
– На, поиграй в змейку, – повела меня мама к чудо машине ай би эм.
– Мне нужен текст, – сказала я, – я хочу писать.
– Лена, а змейка? – не унималась мама, – а тетрис?
– Хочу писать, – не сдавалась я, – змейка – потом.
Мама стала учить меня печатать на клавиатуре. Когда мне что-то было нужно, дела у меня шли быстро.
– Ну, все, иди, мама, я буду писать сама, – торопилась я.
Первый выпуск своей газеты я решила посвятить маминым коллегам-соседям по комнате. Про каждого я написала маленький, но информативный рассказ, предложений по пять.
Когда мой первый выпуск оказался полностью готов, я попросила маму научить меня выводить газету на принтер. Я распечатала целых восемь экземпляров, но домой взяла только один. Взять больше мне показалось как-то неудобно. Бумага являлась страшным дефицитом. Не припомню, чтоб я когда-нибудь вообще рисовала на чистых белых листах,
