всегда на обратной стороне чего-либо, например, накладных.
«Дома прочитаю вам мою газету», – сказала я маме.
Мама наивно не забрала остальные листы из принтера. Думала, наверное, детские каракули наподобие моих газет на салфетках. Но дети так быстро растут.
Домой я ехала в предвкушении, как разверну мою газету и прочту родителям.
Газета, действительно, пришлась всем по душе. Бабушка каталась со смеху и била себя по бокам, особенно в том месте, где я описала влюбленного Плахтина:
«Ваши линии хрупкие, – это ж надо, курам на смех! Кусок идиота!»
А вот маме стало не до смеха. Она поняла, что семь экземпляров выпуска остались в принтере.
Ночью мама, конечно, не спала. Уже в мыслях искала себе новую работу. А утром из автобуса рванула первой в кабинет, и – к принтеру. Выпуск свеженькой газеты лежал не тронутый. Вот чем хорошо, когда сотрудников привозит и увозит автобус в одно и то же время. Мама сложила в сумку весь тираж и выдохнула.
Я продолжила издавать газету, но с тех пор печатала ровно один экземпляр и сразу его прятала.
И еще я поняла, слово – это сила, а печатное слово – суперсила.
Перестройка
Тем временем в стране все стремительно менялось. Это можно было увидеть даже невооруженным глазом.
Как грибы после дождя росли ларьки. Если граждане не попадали в число счастливчиков, кто мог открыть ларек, они раскладывали свой товар на картонках, коробках и стульчиках для рыбаков. Такие стихийные барахолки обычно организовывались около нашего метро проспект Ветеранов, но иногда возникали и около полупустых Универмагов, как народная альтернатива. Милиция нехотя гоняла тех, кто торговал на лестнице у метро без картонок и коробок, чисто с рук, как бабушка Оли Незабудкиной, которая продавала Олину кроличью шубку, и которую тоже гоняли хоть и нехотя, но ежедневно.
Помимо ларьков и развалов, появились еще специальные грузовики, с них вещи в прямом смысле выкидывали, граждане ловили их, кидали деньги продавцу, и грузовик, моментально распродав содержимое, уносился со свистом. Это тоже делалось на таких скоростях из-за милиции.
В Универмагах продуктов и вещей становилось с каждым днем все меньше.
На улицах все сильнее грабили. Криминальная хроника ширилась, она занимала по телевизору уже 80% эфирного времени и становилась все страшнее. Бабушка любила выдержки из криминальной хроники. К примеру, она часто цитировала: «Вот, полюбуйся, сегодня передали, что бабушка съела внука! Да-да, убила, разделала и съела. А я терплю, служу вам, колорадским жукам».
– Бабушка, мне что надо бояться, что ты тоже меня съешь? – спрашивала я.
– Бойся-бойся, – говорила бабушка. – В войну же ели друг друга, носы откусывали, и сейчас начнут есть, когда еда полностью закончится.
И еще часто она рассказывала, что передавали новость про девочку, которую изнасиловали по дороге в школу три раза. Один раз в подъезде, второй раз – уже на улице, и третий раз – прямо у самой школы. И каждый раз девочка стойко продолжала свой путь. И дошла-таки до школы.
– Бабушка, – ужасалась я, – так зачем же она продолжала идти в школу? Почему сразу не побежала домой?
– А потому, Лена, – говорила бабушка назидательно, – что без учебы человек – никто, пустое место, и она это понимала. А еще, вот что значит шляться одной, без бабушки!
В восемь лет я уже ходила в школу одна. Неслась как по минному полю, пригнувшись, озираясь, учась видеть спиной.
Наш подъезд являлся основным источником опасности на пути в школу да и вообще, куда угодно. Его тоже коснулись перестроечные изменения.
Голубятня у трасформаторной будки опустела. Худой высокий старик, который кормил голубей, исчез, оставив голубятню распахнутой на все четыре стороны. Голуби разлетелись, ища лучшей участи.
В подъезде дверцы абсолютно всех почтовых ящиков сожгли. Выписывать газеты стало бессмысленно. Это очень печалило папу.
К алкоголикам и бомжам, нашим обычным соседям по подъезду, добавились наркоманы. На лестнице помимо бутылок и луж, к которым мы привыкли, появились шприцы. Алкоголики, бомжи и наркоманы после многочисленных драк, поделили дом так: бомжам, как и раньше, – подвал, алкоголикам – пятый этаж, где жил уголовник Пашка, наркоманам – девятый этаж и лестница к чердаку. Жильцам, которым не повезло иметь на лестничной клетке такое соседство (как, например, художникам Свечкиным), приходилось только смиряться.
В нашем районе у метро появились игровые автоматы. Тут неожиданно у мамы открылся талант, который невозможно было реализовать при коммунизме. Оказалось, она фантастически играет на автоматах. Даже у однорукого бандита, который выхватывал игрушки и поднимал их, а потом ронял, она умудрялась выиграть и выхватить свою заветную игрушку. А на автоматах с барабанами у нее выскакивало три вишни в ряд. Жетоны, которые выпадали при выигрыше, мы меняли в кассе на жвачку. Так у меня регулярно появлялись love is и turbo. Помимо неземного вкуса, с той самой планеты, где жил мой Американский дедушка, и откуда приехала Ася Хасанова, в них еще были вкладыши. Вкладыши мы в классе коллекционировали. На них можно было выменять вообще все, что угодно. Еще иногда давали карандаши, с рисунками и со стирательными резинками на конце. Я ими не писала, а просто любовалась. У меня был в письменном столе специальный ящичек для всякой красоты. Когда на меня наваливалась тоска, я вытаскивала несколько своих любимых карандашей, стирательную резинку со слоником, вкладыши, которые еще пахли жвачкой, и уходила в созерцание. Если есть эта планета, откуда пришли ко мне эти прекрасные вещи, все не так страшно, я обязательно вырвусь отсюда и попаду туда.
По телевизору помимо криминальной хроники начали выступать экстрасенсы. Кашпировский и Чумак заговаривали воду и лечили болезни. Мы с бабушкой честно сидели со стаканами воды и делали все, как говорили. Никакие болезни у нас не прошли. У бабушки, так точно, как был артроз, так и остался.
Выступал Горбачев, про которого я знала только то, что про него можно говорить, что угодно, в отличие от тех, кто был до него, а раньше за такое сажали, и что с его лицом теперь делают матрешек. На матрешке лицо мужчины с пятнами на голове. Зачем?
Люди, кстати, активно пользовались новым правом говорить, что угодно. Однако, в моей семье все оставалось без изменений.
«Лена, – учила бабушка, – стены имеют уши. Я помню, когда сажали за анекдот. Помалкивай, и если говорят о политике, отходи».
Я помалкивала и
