Ознакомительная версия. Доступно 69 страниц из 457
это понимаю.
— Вы хотите, чтобы князь сам к вам приехал? — встрепенулся Хлебонасущенский. — Хорошо, я передам ему ваше желание, может быть, он и согласится.
Морденко с неудовольствием остановился против него и нахмурился.
— Я, милостивый государь мой, вовсе этого не желаю, — отрезал он с прежней отчеканкой, — до его согласия мне нет никакого дела, потому я вовсе и не приглашаю его, а говорю только: если у человека есть до меня дело, то не я к нему, а он ко мне может пожаловать. Вот и все-с. А особенной чести в княжеском посещении я для себя не усматриваю: нам ведь с барами компанию не водить — мы люди мелкие-с, маленькие, темные… Так-то-с!
— Нет, вы не так меня поняли! — поспешил поправиться Хлебонасущенский. — Князю нужно видеться с вами — отчего ж ему и не приехать! Он, я уверен, с удовольствием поедет к вам!
— Это как ему угодно! — пожал плечами Морденко. — Коли буду дома, конечно, из квартиры не выгоню; если застанет меня, то увидит, а не застанет — и вторично приедет, буде нужда есть такая.
— Он к вам, я думаю, завтра будет, — пояснил Полиевкт Харлампиевич.
— Завтра так завтра! Мне это решительно все единственно, особенно ждать не стану.
— Часов этак около двух, — сдавался все более и более Хлебонасущенский. — Для вас это не составит особенного неудобства?
— А, право, не знаю, как вам сказать… Буду дома, так приму! Скрываться мне от него нечего! Пущай его приезжает, коли охота есть.
— Хорошо-с, так в два часа он будет у вас.
— Будет так будет! Это его дело.
— Но вы согласны ожидать его?
— Если особенных занятий не представится, отчего же, можно и обождать.
Морденко, в сущности, от всей глубины души своей желал этого посещения. Смутная, но злобно-отрадная мысль о нем мелькала перед стариком и прежде еще, в заветных мечтах о том, как он сокрушит врага своего и как этот, когда-то гордый, враг станет ползать и унижаться перед своим бывшим холопом. Смутная мысль о посещении Шадурского, о свидании с ним, где он выскажет этому барину все, что так хотелось ему высказать, где он «вдосталь накуражится» над униженным врагом, — мысль эта, говорим мы, была венцом всех мыслей Морденки о мщении, венцом всего мщения, венцом всей жизни его — и вдруг теперь этот враг сам подает надежду на ее осуществление! Морденко трепетал от злобной радости при этой надежде, но тем не менее считал нужным поломаться, и это ломанье доставляло ему теперь истинное наслаждение: он уже торжествовал в самой возможности выказать перед посредником своего врага все равнодушное (на вид) пренебрежение к этому врагу. В эту минуту страстно ненавидящая душа его предвкушала уже то наслаждение, то блаженство, которое предстоит ей завтра, при личном, давно мечтанном свидании с униженным врагом, когда можно будет уже во всю свою волю покуражиться и поломаться над ним. Морденко был счастлив уже одною возможностью, одним ожиданием, с трудом выдерживая свой сухой и холодно-равнодушный вид.
Хлебонасущенский еще раз заявил о посещении Шадурского в два часа и любезно откланялся. Когда же заперлась за ним дверь, Морденко, как безумный, с радостью хлопая в ладоши и хохоча своим хриплым, деревянно-скрипучим смехом, вбежал в свою комнату.
XIV
БЕССОННИЦА
Улегшаяся в кухне Христина долго еще слышала, как по смежным комнатам раздавалось шлепанье больничных туфель Морденки, как время от времени он начинал бормотать сам с собою, издавал какие-то странные восклицания, принимался громко хохотать — и этому хохоту часто вторил попугай, к которому в таком случае старый хозяин его обращался со словами:
«Что, попка, дождались?.. Дождались, мой дурак, дождались!»
И снова начинал хохотать, потирая свои руки.
Чухонка, слыша все это, не шутя подумывала, уж не рехнулся ли старик, недобрым часом.
Морденко всю ночь почти глаз не смыкал, ворочался на постели, вскакивал, снова принимался ходить и бормотать, снова ложился и ворочался, для того чтобы через несколько времени опять вскочить и расхаживать. То напряженное состояние, в котором он теперь находился, далеко отгоняло его сон. Старик был почти счастлив: он ждал завтрашнего дня, мечтал и думал о предстоящем свидании, как, может быть, думает и мечтает только влюбленный юноша о первом свидании, назначенном ему любимой женщиной. Ему почти въяве воображалось, как войдет Щадурский, как он встретит этого барина, как будет держать себя относительно его, что станет говорить ему и что Шадурский будет отвечать на его речи; фантазия рисовала ему и фигуру старого князя, и выражение его физиономии. Он начинал говорить то, что давно уже мечтал высказать, даже покрасивее и повыразительнее поправлял иные из своих выражений, и сам сейчас же сочинял и формулировал словами и даже целыми фразами предполагаемые ответы Шадурского на свои речи. Морденко уничтожал его в своем воображении, видел его ползающим у своих ног, вымаливающим прощения, пощады, и злобно наслаждался этими воздушными замками. Он был почти счастлив, потому что совсем счастливым мог быть только завтра, когда наконец исполнится то, о чем теперь так лихорадочно-страстно мечтает.
Сознание своего торжества, нетерпеливое ожидание и эти мечты, столь щедро питающие теперь застарелую ненависть, ввиду скорого и полного ее удовлетворения, — все это, совокупленное вместе, заставило его вдвойне переживать свою жизнь, оживило, ободрило и омолодило его тою напряженною энергичностью, которая чем сильнее в данную минуту, тем более разрушает организм потом. Такая усиленная деятельность, такая напряженная жизненность живет в старике недолго и живет за счет всех скудных сил разрушающегося организма.
Наконец он заснул; но сон его был лихорадочно-неровен и чуток более обыкновенного. Те же самые воздушные замки, которые он строил наяву, преследовали его и во сне. Морденко часто просыпался и наконец, когда кукушка его прохрипела пять, решительно и бодро вскочил со своей жесткой постели.
Вскоре послышался благовест, призывающий к заутрене.
— Ага, ударил уже, батюшка мой, ударил — православных призываешь! — с улыбающимся лицом проговорил, прислушиваясь, Морденко. — Вонмем, вонмем тебе!.. Первее всего теперь — Содетеля возблагодарить, потому — он это все… Ох, один только он!..
— В оный час и тебе пробьет медь звенящая… — как-то торжественно, с оттенком угрозы и грусти глухо проговорил старик, подняв указательный перст, после минутного раздумья. О ком он это подумал? К кому относилось его полубиблейское речение — к себе ли, к врагу ли своему? — неизвестно, только, постояв после этого еще с минуту, погруженный в серьезное раздумье, он вытянулся, высоко подняв свою голову, и снова улыбнулся торжествующей улыбкой.
«Здравствуй, Морденко!» — закричал ему навстречу приученный попугай, имевший старое
Ознакомительная версия. Доступно 69 страниц из 457
