обеими руками. А как художник кашлял тогда от смеха.
Тед толкает коробку с прахом и говорит — голос ломается:
— Я понимаю, что ты в ней увидел. Знаю, кого она тебе напомнила.
Поезд набирает скорость. Мир мелькает за окном: сначала дома и дороги, потом фермы и поля. Скоро деревья и темнота. Отсюда до моря очень далеко — невероятно далеко.
Дверь туалета распахивается, Луиза возвращается. Тед вытирает щёки и пытается спрятаться, глядя в окно. Она плюхается на сиденье рядом, как будто это яма для прыжков в длину.
— Почему у вас такой грустный вид? Вы плакали? — спрашивает она.
Он яростно трёт глаза запястьем и раздражённо бормочет: «Нет».
— Это из-за волос? — с глубоким сочувствием спрашивает Луиза.
Сначала он совсем не понимает, но потом она чуть дольше, чем нужно, смотрит на линию его лба, и он бормочет: «Нет. Нет! Нет? Почему... почему вы так говорите?»
Она беззаботно пожимает плечами.
— Просто предположила. Вы смотрели на своё отражение в окне, и я решила, что из-за волос.
— Я не смотрел на отражение! — заявляет Тед.
После чего изо всех сил старается не смотреть, как смотрит на отражение лба в окне, проверяя, насколько же далеко отступила линия волос. Он вспоминает, что говорил Йоар: ты знаешь, что постарел, когда моешь голову мылом, а попу — шампунем.
Луиза перебивает его вполне дружелюбно куда более важным вопросом:
— Куда девается какашка?
— Прошу прощения?
— Какашка, которую люди какают в поезде, — куда она девается?
Тед прочищает горло так, как прочистил бы горло самый некомфортный человек в мире.
— Я... думаю, под поездом есть какой-то контейнер.
— А что будет, если он переполнится? Просто высыпят всё на рельсы?
Он выглядит почти потрясённым этой идеей.
— Не знаю. Может быть.
Она долго думает, потом очень серьёзно спрашивает:
— А если снаружи сильный ветер? То если идти рядом с рельсами — получишь какашкин торнадо прямо в лицо?
— Я никогда об этом не думал, — признаётся он.
— Как можно не думать об этом? Я теперь только об этом и думаю!
Он вздыхает так глубоко, что пшеничные поля за окном, наверное, полегли.
— Может быть... может, немного помолчим?
Она пожимает плечами и бормочет:
— Ладно. Конечно.
Она вытаскивает из рюкзака альбом, устраивается поудобнее и кладёт ноги на спинку переднего сиденья. Тед очень, очень старается не указывать на то, что так нельзя, — но скоро все поля до горизонта полегают под его вздохом:
— Пожалуйста, уберите ноги со спинки.
— Почему? — непонимающе спрашивает Луиза.
— Запачкаете, — говорит он.
Она смотрит на него, потом на спинку, потом снова на него.
— Что если я сниму обувь?
— Дело не в этом.
— А в чём тогда?
— В том, что нельзя сидеть, положив ноги на спинку переднего сиденья!
— Почему нет?
— Потому что так делают только плохо воспитанные дети!
Она смотрит на спинку, потом на него.
— Ладно. Полиция спинок.
Поезд тормозит, скрипит и качается, въезжая на станцию. Луиза замечает, что Тед постоянно смотрит на часы.
— Почему вы всё время смотрите на часы? — спрашивает она.
— Проверяю, вовремя ли идёт поезд, — отвечает он — более раздражённо, чем она считает обоснованным.
— Вы куда-то торопитесь?
— Нет.
— Тогда зачем вам знать, идёт ли он вовремя?
— Я всегда слежу за расписанием.
Она смотрит на него как на сумасшедшего — что ему совсем не нравится. Он думает о том, чтобы сходить в туалет, потом понимает, как неудобно вставать, и решает, что оно того не стоит. Луиза достаёт из рюкзака сигарету и балансирует ею между губами, продолжая рисовать.
— Вы с ума сошли? Здесь нельзя курить! — немедленно говорит Тед.
— Знаете, для человека, который хотел тишины, вы производите удивительно много шума, — замечает Луиза.
— Вы же понимаете, что здесь нельзя курить? — шипит он, и она шипит в ответ:
— Я даже не зажгла! У меня нет зажигалки! Я вообще не курю!
— Зачем тогда у вас сигареты?
— Они не мои! Они Рыбкины!
Они смотрят друг на друга — тридцать девятилетний и восемнадцатилетняя — с похоронами в глазах. Трудно справляться с тем, что видишь себя в другом.
— Ладно, — бормочет он.
— Ладно! — бормочет она.
— Курить не стоит, вы слишком молоды, — настаивает он угрюмо, глядя в окно.
— Почему? — говорит она, не отрываясь от рисунка.
— Потому что это убьёт вас.
— Если ждёшь, пока станешь достаточно взрослым, чтобы курить, — умираешь, даже если не куришь, — отвечает она, и с этим раздражающе сложно спорить.
Но ноги со спинки она всё же убирает и вынимает сигарету изо рта.
— Спасибо, — тихо говорит Тед.
— Вы женаты? — спрашивает она, не отрываясь от рисунка.
— Нет.
— Дети есть?
— Нет.
— Жалко.
— Простите?
— Жалко, говорю. Вы такой раздражительный — могли бы хотя бы быть чьим-то раздражительным папой.
Тед вздыхает, закрывает глаза, в тщетной надежде, что она сделает то же самое.
Луиза молчит столько, сколько вообще способна — секунд девяносто, личный рекорд, — а потом спрашивает: «Что это за цветы?»
Тед открывает глаза и морщит нос с таким удивлением, что очки соскальзывают.
— Цветы?
Луиза продолжает рисовать, прячет лицо за волосами — как будто вопрос её смущает.
— На... на картине. Те, что лежат рядом с вами на пирсе. Что это за цветы?
Первый раз Тед слышит в её голосе неуверенность — как будто она боится ошибиться и выглядеть глупо. Его плечи опускаются: тяжело слышать себя в другом.
— Мало кто когда-нибудь замечает эти цветы, — мягко признаётся он.
— Я не видела их, пока не увидела картину живьём. На открытке не видно — нужно стоять очень близко, — тихо говорит она.
Тед задумчиво кивает, наклоняется вперёд, осторожно вынимает картину из коробки и смотрит на крошечные розовые и лиловые мазки рядом с подростками на пирсе. Потом шепчет:
— Герань и лаванда. Это мама Йоара...
Луиза внезапно забывает смущаться и снова становится перевозбуждённым ребёнком, восклицая:
— Йоар? Тот, который пернул?
Мозг Теда строго осуждает это, как и положено взрослому мозгу, — но уголки рта не могут не дрогнуть.
— Да... да, у Йоара были невероятные пёрды.
