глаза пока даже не открывал, но уже включил транзистор и услышал эту песню на «Радио Монте-Карло». Ее всё время крутили, целый день – это был хит. Пел какой-то итальянец, но на английском. Валяться не хотелось, на улице было ясно и солнечно.
Я бродил по холму – смотрел на сады, аккуратно подстриженные кусты, цветы в клумбах. Много сил было в это всё вложено. Приятно смотреть на ухоженные растения. Вокруг не было ни души. Я свернул к вилле – посмотреть, как там, когда никого нет. И встретил Махатму, он слонялся без дела по коридорам. Махатма спросил, буду ли я вино, я сказал, что буду. И мы пошли в комнату, где гостям наливали напитки. Махатма мне рассказал, что есть один бар на отшибе с хорошим вином из собственных погребов, причем весьма дешевым. Он объяснил, где этот бар находится, даже нарисовал мне схему, как до него дойти, и попросил никому на вилле не говорить, что он посоветовал мне этот бар, потому что им – здешним официантам – не дозволено так говорить с гостями.
– Как именно – «так» говорить?
– Я должен вести себя с гостями строго профессионально, – заявил Махатма.
– Ты и ведешь себя строго профессионально, – сказал я.
– Я не должен на работе тебе рассказывать, да еще рисовать схемы в придачу, где тут дешевое вино в округе! – воскликнул он.
– Это и есть настоящий, самый что ни на есть всамделишный профессионализм, Махатма, это именно то, что от тебя требуется! – возразил я.
– Да иди ты, – выругался он, налил мне вина, закупорил бутылку и убрал.
Я сказал ему, чтобы не волновался. Знаю, о чем он переживал. И спросил, что будет на обед, не стоит ли мне лучше попросить с собой бутерброды с салатом и провести день не на вилле, а где-нибудь еще, как пару дней назад. Он сходил на кухню и вернулся с новостями, что на обед сегодня обязательно стоит прийти: повара приготовили равиоли с рыбой – прекрасной свежей рыбой из озера – и свежими томатами, и еще будет много разных салатов. А с учетом того, что некоторые гости не придут, порции будут большие. В общем, мол, хороший будет обед. Я попросил еще вина, но он не дал. И я пошел еще немного побродить по холму.
На обед я пришел точно к началу. Господина Рональда нигде не было видно. Я ни разу не видел, чтобы он разговаривал с госпожой Милитой – похоже, он решил не работать с ней над тем исследованием об идентичности Австралии, Новой Зеландии и Океании. Я думаю, он очень старался всего этого избежать – и работы, и своей напарницы. Я как раз сидел за столом с госпожой Милитой и спросил ее, как продвигается их совместное исследование. Она ответила, что недурно, но могло быть гораздо лучше. И спросила в ответ, почему меня не интересуют вечерние лекции, посмотрев на меня поверх своих очков строго и серьезно. Думаю, она специально хотела создать именно такое впечатление и теперь была довольна эффектом. Наверное, ей было неприятно сидеть со мной за столом на обеде, я не вписывался в ее представления о мире. Как она мне заявила, у каждого здесь должен быть план работы и этот план должен согласовываться с планами других людей. Она, конечно, имела в виду господина Рональда, господина Сомермана и меня, но сказать это могла только мне. Я был моложе всех, к тому же не был известным, в отличие от них. Она видела, что я с ними обоими хорошо лажу, и ей это ни капельки не нравилось. Особенно не вписывался в ее представления о мире и в ее планы господин Рональд. Поэтому госпожу Милиту всё раздражало. Она спрашивала, почему я не пришел на лекцию госпожи Кирскилловой. Лекция была о литературе.
– Уж тебе точно должно было быть интересно. Это была отличная, замечательная лекция, каждый мог почерпнуть для себя что-то новое, – сказала она, чеканя каждое слово.
– Это не та литература, которая меня интересует, – сказал я.
– Откуда вы знаете, если не были?
– Я говорил с госпожой Кирскилловой про ее лекцию. Мы с ней читаем разные книги. Она читает лекции о популярных писателях, которые меня не интересуют.
Госпожа Милита окинула меня оценивающим взглядом. Похоже, я ее раздражал. У нас с ней уже было недопонимание, когда мы обсуждали конные скачки и ипподромы. В ушах у нее были две маленькие красные сережки, вокруг шеи был повязан красный шелковый платок, у нее была красная блузка, и оправа очков у нее тоже была красная. И она всё время смотрела на других людей: как они едят, как воспитаны и как себя ведут.
– И какие же писатели вас интересуют?
– Роберт Вальзер, Томас Бернхард, Вальтер Беньямин, Роберт Музиль, Милош Црнянский[12], – перечислил я, стараясь выбирать тех, кого действительно люблю и о ком она наверняка никогда не слышала.
По ее пустому взгляду стало понятно, что я попал точно в цель. Она наверняка подумала, а не выдумал ли я все эти имена. А еще я теперь был уверен, что это наш с ней последний разговор. И тут я заметил, что господин Сомерман, тихонько сидящий сбоку от нас, внимательно слушал нас. Он чистил мандарин и довольно посмеивался. Наверняка ему не терпелось пересказать услышанное своей жене, госпоже Роузмери. Это читалось у него на лице.
Время после обеда я провел в парке на холме. Еще я нашел палку и носил ее на плечах, перекинув через нее обе руки, – занимался самоистязанием. Иногда я подкидывал этой палкой лежащие на земле шишки и смотрел, как они летят по дуге. Вдруг на дорожку села малиновка, всего в паре метров от меня. Мне показалось, что она хочет что-то сказать. Что-то такое, что, конечно, ко мне не имело никакого отношения. Во всяком случае, у нее был такой вид. А потом она действительно сказала что-то на своем птичьем языке. Ответила кому-то. Я достал из кармана тетрадь с карандашом и записал большими буквами: «МАЛИНОВКА». Я всё время так делал, чтобы было легче разговаривать с господином Сомерманом о птицах: записывал названия птиц на сербском, а потом смотрел в словаре, как это будет по-английски. После я пошел к развалинам крепости с башней на вершине холма – эту крепость в первом веке нашей эры построил Плиний Младший, выбравший этот самый холм и этот лес, чтобы провести последний год
