слушай спокойно свой джаз, – сказал я.
– О, правда, тебе тоже хорошо под него работается, любишь джаз? – оживился он.
– Мне он не мешает, мне ничего не мешает, да я и не делаю тут ничего по работе, так что слушай в свое удовольствие, – честно сказал я ему. Кажется, я перестал-таки врать людям.
– Ты правда тут ничего не делаешь?
– Правда… А как уживаются вместе джаз и биология? – поинтересовался я.
– Отлично. И то и другое – это чистая импровизация, – пояснил он.
Мы вместе пошли на ужин, я провел его к вилле коротким путем. После ужина официант Махатма шепнул мне, что по телевизору будет трансляция футбольного матча: Италия против Испании.
– Что ж ты мне раньше не сказал? – спросил я его так же шепотом.
– Я забыл, извини, – ответил Махатма.
Я встал, и опять мне пришлось соврать. Сказал, что у меня срочный телефонный звонок, вытер рот, положил салфетку на стол, извинился и отправился в салон с телевизором – смотреть матч. Господин Катай посмотрел на меня испуганно, остальным было всё равно. Я его оставил – пусть познакомится с другими. В салоне я включил телевизор и устроился в кресле. Вскоре пришел и Махатма с бокалом красного вина. Теперь у меня было всё что нужно.
– За кого будешь болеть? – спросил Махатма.
– Не знаю, за Италию, наверное, – ответил я.
– Тогда я буду за Испанию, – сказал Махатма и ушел. Ему нужно было вернуться к работе, и он расстраивался из-за этого.
Он из Шри-Ланки, я из Сербии. Нам было всё равно, за кого болеть.
Я сидел в Рокфеллеровом кресле, пил вино и смотрел матч. Но матч был неинтересный. Гораздо лучше было бы пить сейчас вино за стойкой, рисовать, смотреть на Альду, быть с ней, рисовать с ней. И тогда я вспомнил, как она сказала, что никогда не была на этом холме. Я вспоминал наш разговор, сидя в кресле с бокалом вина, и вдруг почувствовал себя крайне глупо. Выключил телевизор, вышел на улицу и снова улизнул с виллы в Белладжо.
Альда стояла за стойкой и вытирала бокалы, когда я вошел.
– О-о-о, – сказала она и засмеялась.
– О-о-о, – поздоровался я.
Она налила вина и достала тетрадь. Я нарисовал гору Сан-Примо, показал пальцем на себя и карандашом обвел вершину горы. Рассказал рисунком, что поднялся туда наверх. Похвалился, значит.
– Здорово, здорово, – сказала она на итальянском.
Потом я нарисовал холм Трагедия, нарисовал ее и показал рукой на себя: хотел ей объяснить, что я могу ее отвести на холм, и еще говорил это ей по-английски, пока рисовал, – что она может взглянуть на холм, если захочет. Она вдруг покраснела, замолчала и испуганно посмотрела на меня.
– Да нет же, нет, я не то имею в виду! – сказал я.
Мне пришлось рисовать с бешеной скоростью. Она явно испугалась и теперь молчала. Она думала, что я зову ее на виллу – в свой номер, в кровать. А я имел в виду другое. Мне нужно было думать очень быстро и быстро рисовать. Я нарисовал ее с корзинкой и пляжным зонтиком. Нарисовал пожилого мужчину и написал под ним его имя: «Аугусто». И название его бара – «Спорт». Альда наконец что-то сказала и кивнула. Она его знала.
– Да, да, – сказала она на итальянском, и еще что-то, что я не понял.
И тогда я нарисовал человека с бутылкой вина в руке, это был я. Показал на себя рукой. И сказал по-английски: «Это – я».
– Я поняла, – сказала она по-английски и улыбнулась.
Потом я написал по-итальянски «воскресенье» – «domenica». Я знал, как это пишется. Что еще к этому добавить? Я показал ей на нарисованного Аугусто, другой рукой – на нее и потом замахал обеими руками, показывая, что мы втроем идем на холм в это воскресенье, что я их зову обоих в гости. Альда засмеялась и обрадовалась, глаза ее стали большими-большими – она смотрела на меня. Начала что-то быстро лопотать по-итальянски, но я, конечно, ничего не мог понять. Пришлось поднять руку и ее перебить.
– А так можно? – спросила она по-английски, хотя в последнем слове было немного итальянского.
– Да, так можно, – сказал я коротко на моем итальянском.
Так и правда было можно. Я прочитал в брошюре, в каких-то сводах правил виллы, что каждый приехавший на виллу гость может позвать своих собственных гостей на один день без ночевки, но с едой и с правом пребывания как на холме Трагедия, так и на вилле Сербеллони. И я решил воспользоваться этим правом, позвать Альду и Аугусто на холм и на виллу: я всё не мог поверить, что они родились здесь, под этим самым холмом, и не могут на него подняться. Я не мог всё это объяснить рисунками, но Альда и без того была очень счастлива. И я был рад. Теперь еще нужно было рассказать про мой план Аугусто и позвать его тоже. И записать их обоих как моих гостей у госпожи Беллы, хозяйки виллы. Альда мне налила еще вина. Она снова зарделась и снова начала болтать по-итальянски. На этот раз я понял: она извинялась. И я знал, о чем шла речь. Я взял тетрадь и рядом с рисунком, на котором были они с Аугусто, нарисовал кровать и снова ее – теперь голую: нарисовал ей грудь и затемнил место между ног. Я немного увлекся, она смеялась. После чего я сразу тот рисунок перечеркнул. Я действительно совсем другое имел в виду. В тот момент. А так – ну конечно, частенько думал про это, что уж. И я обвел тот, первый рисунок. Я правда хотел, чтобы она поднялась на этот холм и оттуда, с холма Трагедия, увидела наконец Белладжо – место, где живет. Альда засмеялась, поцеловала меня в щеку и поблагодарила. На итальянском. Конечно, мне хотелось, чтобы мы с ней однажды оказались в кровати, но и сейчас мне было приятно. Очень-очень приятно. Она поставила передо мной на стойку бутылку вина. И это мне тоже понравилось. Надо было еще оповестить Аугусто, но это дело я оставил на завтра. С ним всё будет проще, с ним не нужно будет рисовать.
Я пил вино, а Альда той ночью рисовала и рисовала. А мне вообще рисовать было не нужно.
17
«У меня есть ритм, у меня есть музыка, у меня есть девушка, которой не нужно ничего, кроме этого». Я проснулся,
