видимость была хорошая. Я с наслаждением ел и смотрел на вершины Альп, теперь я был к ним чуточку ближе. Одна из немногих вещей, не тронутых еще человеком, нет в них ему корысти. Среди гор я как будто сам становился лучше. Ветер усилился, причем стал холоднее, чем прежде. Он дул оттуда, с Альп. Сначала слышался нарастающий вой, потом начинали шуметь кроны деревьев метрах в ста подо мной, а затем этот сильный ледяной ветер добирался до меня, до моего лица, губ. Во рту тоже становилось сухо. А потом ветер несся дальше, вниз с горы к деревням и озеру. Я сидел и разминал ноги, вращал ступнями, похрустывая суставами. Стоило сюда подняться. Словно я нигде в своей жизни еще не был. Словно я еще совсем ничего не делал – ни хорошего, ни плохого. Это была чистая усталость, полное умиротворение. Вот такие ощущения были у меня там, наверху. И правда, стоило забраться на гору Сан-Примо.
Обратно, в Белладжо, я отправился тем же путем. Хотя я не сильно следил за временем, дорога вниз заняла почти на час больше, чем подъем. Внизу меня ждала жизнь среди людей. Но этого не миновать. А того, чего не миновать, не стоит бояться.
Зайдя в номер, я наполнил ванну горячей водой, сделал себе чашку горячего кофе и, лежа в ванной, вдыхал его аромат, пил маленькими глотками, грелся и ждал ужина.
Мне повезло: я оказался за столом с госпожой Роузмери и господином Сомерманом и больше никого рядом с нами не было. Грегорио принес красное мерло и наполнил наши бокалы. Вино снова было отличным. Я, в общем-то, всегда не прочь выпить вина, но, думаю, усталое тело находит радость в хорошем вине независимо от того, как сильно ты любишь вино и насколько тебе его хочется. Вот в чем, наверное, волшебство этого напитка, его благотворное влияние на тело. Но, конечно, причиной моего опьянения было не вино. Кое-что другое. Спокойная волшебная усталость – вот что было причиной в моем случае. Обеденная зала была полна людей, и в конце концов было неплохо сидеть с некоторыми из них, с теми, кого уже знаешь. И госпожа Роузмери тоже так думала: она сказала, что уже немного утомилась от новых лиц за ужином и что господин Сомерман хотел, чтобы мы сидели только втроем. Добрый старый деда Боб, как я его называл. Благодаря моей обычной молчаливости, помноженной на мой плохой английский, я оказался для него желанной компанией. На вилле у него были некоторые привилегии, он пользовался ими редко, но всегда в нужный момент. Я рассказал им, что поднялся на гору. Господин Сомерман был за меня рад.
– Знаю, мне официант Грегорио рассказал. И как оно? – поинтересовался он.
– Ух, очень здорово, очень. Местами трудновато, и погода наверху быстро меняется, но здорово, много впечатлений, – рассказал я.
– А ты обратил внимание на птиц? – спросил он.
– Да, их там много, видимо-невидимо.
– А ты не заметил там случайно такую огромную птицу, когда поднялся на вершину? – спросил он снова, и было в его вопросе какое-то напряженное ожидание и возбуждение.
– Нет, на самом верху вообще птиц не было. Когда я вышел из леса, я их только слышал, некоторых видел издалека, но только внизу, – сказал я.
Он помолчал, кивнув головой. И рассказал, что между прочими своими делами и заботами уже несколько лет занимается орнитологией. Она помогает ему отвлечься – интересное дело.
Хорошие, добрые люди, с ними было легко – можно выдохнуть и расслабиться. Госпожа Роузмери сказала, что этой ночью будет звездопад, и мы договорились после ужина пойти вдвоем смотреть на звезды. Мы закончили с едой, я почти допил бутылку вина – но тут к нам подошла госпожа Бонита, встала у стола, заключила госпожу Роузмери в объятия и начала задавать ей кучу вопросов про виллу. Господин Сомерман – деда Боб – только улыбнулся и шепнул мне, что некоторых людей не избежать: они, мол, так просто не сдаются. Мы с ним посмеялись, но госпоже Роузмери было не до смеха. Госпожа Бонита, в общем-то, была женщиной хорошей и искренней, ей было лет шестьдесят. Ее супруг, господин Бигльхоль, был несколько более сдержан, чем она, но тоже, как оказалось, довольно милый человек. Им обоим нужно было время освоиться. Госпожа Бонита выпустила госпожу Роузмери из своих объятий и переключилась на меня – спросила, буду ли я тут проводить некий литературный вечер. Я ответил, что не буду. Она сказала, что было бы прекрасно, если бы я его провел, и что мне обязательно нужно его организовать. И тут господин Сомерман опять оказался рядом. Он разом посерьезнел и сказал ей, что людям нужно дать возможность поступать так, как им проще, и не делать того, что им не по нутру. И сказал он ей это быстро и довольно серьезно. Госпожа Бонита сначала растерялась, а потом замолчала и отошла. Мне потребовалось какое-то время, чтобы перевести то, что он сказал, и, поняв, я благодарно улыбнулся. Деда Боб, старый математик, орнитолог и бог знает кто еще, с первого дня всегда и везде был на моей стороне. Здесь мне ничего ни от кого было не нужно, кроме того, о чем он сказал госпоже Боните.
Ночь была ясная. Теплая. После ужина мы сначала вышли наружу, на балкон. Господин Гилхарт и госпожа Нина Панталеони уезжали на следующий день. Мы попрощались с ними, госпожа Роузмери обняла госпожу Нину, они были хорошие подруги. Мы пили коньяк.
* * *
Звездопада в ту ночь всё-таки не было. Мы поднимались на пригорок в парке; госпожа Роузмери сказала, что одну падающую звезду увидела, – и сама упала. Я помог ей подняться – она споткнулась и сильно расстроилась, что так вышло. Хотя упала она на траву, вроде было не страшно. Господин Сомерман в какой-то момент нас оставил, мы пошли искать место, где лучше всего видно звездное небо, и госпожа Роузмери упала, а потом нарочно легла на траву и натянула на голову капюшон. Она устала. Думаю, всё из-за того коньяка на балконе. Она лежала и ждала, вдруг увидит еще одну падающую звезду. Но я так ни одной и не увидел. Хорошая она женщина – ей было около семидесяти, и жизнь в ней била ключом. Я надел шапку, мне было холодно, и я тоже устал. Из темноты появился господин Сомерман.
– Сегодня метеоров не будет: этот холм неудачно расположен, и еще облачность мешает, – сказал он.
И в конце
