концов, поскольку на небе действительно так ничего и не было, мы пожелали друг другу спокойной ночи.
Я ужасно устал.
16
Меня разбудил телефонный звонок. Мне звонили с виллы Сербеллони, из их офиса. Сказали, что приехал фотограф, и попросили прийти на фотосессию на виллу. Я спросил, можно ли попозже, но женский голос мне ответил: идеально было бы прийти сейчас, это стандартная процедура – фотографировать каждого гостя. Две фотографии для их документации, одна – мне на память. Я встал, оделся и отправился на виллу. Фотограф спросил, как мне больше нравится: чтобы он меня снял в салоне у камина или где-то на улице.
– Лучше на улице, – сказал я.
Было холодно – солнечно, но холодно, – и фотографу вообще не хотелось на улицу. А мне, если честно, даром не нужна была эта фотография, и тем более – снимок, где я стою у камина.
– Не обязательно у камина, если хочешь, давай у рояля, – сказал он.
– У рояля я тоже не хочу, лучше на улице, – попросил я.
Фотографу пришлось надеть куртку и поменять объектив. Мы вышли в сад. Фотограф поставил меня у дерева, стараясь поместить в кадр меня, виллу позади и небольшой кусочек озера. Я засунул руки в карманы, он щелкнул несколько раз и поблагодарил меня. Я пошел внутрь погреться – и налетел на официанта, которого я звал Махатмой. Того самого, с которым, помимо Грегорио, я лучше всего ладил.
Он приехал в Италию из Шри-Ланки больше десяти лет назад. И, как он мне однажды рассказал, поначалу было тяжело: он окончил все школы, которые только мог, выправил документы, долго работал в разных ресторанах, потом – в хороших отелях и, наконец, получил место на вилле Сербеллони. Ему здесь нравилось, он был очень доволен своей работой. Очень худой и маленький – думаю, в нем было килограмм пятьдесят, не больше, – он всё время улыбался. Я его звал Махатмой, и он на меня за это не сердился. Он какое-то время повторял мне свое имя, но под конец перестал и сдался – я никак не мог его запомнить. Как я уже говорил, с ним я ладил так же хорошо, как с Грегорио.
Махатма намекнул, что мне обязательно стоит попробовать красное вино, которое будет на обеде, – такого вина на вилле мало, поскольку оно очень дорогое, и это мой единственный шанс. Рядом никого не было, все разбрелись по своим рабочим кабинетам или еще куда-то, словом были чем-то заняты. Махатма открыл одну бутылку этого вина прямо в салоне, где обычно наливают гостям алкоголь, мы закрыли двери, и он тайком плеснул мне немного вина в бокал. Я смотрел на Махатму – он ждал, что я скажу.
– Хорошее вино, – сказал я.
– Да ты, похоже, не чуешь разницу! Это не просто хорошее, это прекрасное вино, – сказал Махатма серьезно.
И правда, вино было прекрасное: густое, сухое и очень, очень питкое. Специалистом по вину я не был, но в своих ощущениях был, пожалуй, уверен. Я знаю, какое вино мне нравится. И это красное тосканское – в нем было всё, чего ждешь от хорошего вина. Махатма мне плеснул еще, чтобы я лучше распробовал. И сказал, что ему нужно отлучиться, а я могу сам себе долить – только в меру. Он оставил бутылку на стеклянном столике и ушел по делам. Я расслабился и уселся в старинное кресло. Передо мной в тот момент не стояло никаких дилемм, меня ничего не мучило – и я выпил всю бутылку до дна. Когда Махатма вернулся, я громко пел старую песню Барри Уайта, которая мне почему-то пришла на ум: «It’s may be winter outside, but in my heart it’s spring»[11]. Махатма выгнал меня из салона на улицу.
За обедом я ел больше всех. Подавали блинчики с моцареллой и овощами. Махатма больше не наливал мне вина – пробурчал, что я свое уже выпил, и передо мной была только холодная минералка. Я не возражал. Правда, после обеда он всё-таки принес мне еще и кофе.
Потом я отправился в Белладжо, там было что-то вроде рыночного дня. Про это тоже рассказал Махатма: если мне нужно что-то купить, сегодня обязательно стоит спуститься в городок. Продавцы приезжали на грузовиках на парковку у озера и там выкладывали свой товар. Тут было много всего: еда, домашняя утварь, инструменты, одежда и обувь, причем намного дешевле, чем в магазинах. Разница в ценах и правда разительная: я купил хорошие новые ботинки всего за двадцать долларов. Вообще-то за них попросили двадцать пять, но я сказал, что у меня только двадцать; продавец пару секунд глядел на небо, потом посмотрел на эти ботинки, что-то считая в уме, и в итоге отдал мне их за двадцатку. Я такие же видел в магазине, и там они стоили девяносто долларов.
Потом я пошел к Альде, хотел показать ей мою покупку. Но ее в баре не оказалось. Как мне объяснила какая-то девушка, Альда работает только по вечерам.
Было действительно рано. Я пошел в бар к Аугусто, но и у него тоже было закрыто. Мне хотелось вина, но в итоге от этой идеи пришлось отказаться.
Вернувшись на виллу, я увидел госпожу Бониту на пробежке. У нее на лице были солнцезащитные очки. В номер рядом с моим вместо финансистки госпожи де Ниво заселился профессор биологии из Аризоны, доктор Ричард Катай. Он сам подошел ко мне знакомиться. Госпоже де Ниво нужно было срочно уехать, и его поселили вместо нее. Выглядел он хорошо: спокойный и серьезный человек лет пятидесяти. Он спросил, как пользоваться стиральной машиной в подвале нашей маленькой виллы. Я ему сказал, что не знаю: в прачечной можно постирать свои вещи вручную, но проще всего просто отдать стирку горничной, как это делаю я. Он сказал спасибо.
– А мы можем пойти на ужин вместе? Я только приехал и никого не знаю, – спросил он меня.
– Конечно, – ответил я.
– А как сделать кофе в кофемашине?
– Это просто, сейчас покажу, – сказал я.
Мы пошли к кофемашине, я показал, как ее включить, сделал нам два эспрессо, и мы пошли пить кофе в сад. Я зажег сигарету, он не курил.
– Всё хорошо? Если еще что-то нужно, пожалуйста, спрашивай, – сказал я ему.
– Да… Я люблю слушать джаз, когда работаю, и включаю его довольно громко. Тебе это будет мешать работать, наверное?
– Не будет,
