хорошими друзьями – росли вместе, как я понял. Оба разговорились, им не нужно было ничего рисовать друг другу, и темы для разговора у них были: Паоло женился, а у Альды было приглашение на холм Трагедия. Хорошенько налегли на красное. А у меня был мой двенадцатилетний виски, прямо передо мной. Всё шло вполне неплохо.
Вдруг в бар зашел один тип, молодой такой, уже прямо капитально нетрезвый. Спросил по-английски, можно ли тут выпить. Альда сказала, что можно. Парень нам всем представился, сказал, что зовут его Винни, что он американец и что приехал из Нью-Йорка, что путешествует по Европе, что в этой части Италии проездом, что двинулся в путь из Афин, что из Греции приехал в Италию и что завершить свое путешествие он намерен в Амстердаме. Всё нам о себе выложил. Заказал пиво, повернулся ко мне и с ходу спросил меня, не толкну ли я ему какой-нибудь дури покурить.
– Я не здешний, тебе лучше спросить кого-то другого, – сказал я ему.
– Да я как кого ни спрошу, мне все говорят, мол, спроси другого. А ты откуда? Русский? Сто пудов же русский?
– Да, – соврал я.
– Я так и знал. Много вас тут, чертовых русских. И все говорят, что вы прям охренеть какие крутые. Ты ведь тоже из этих крутых ребят, а? – Он пьяно уставился на меня.
– Нет, – сказал я.
– Да, да, точняк, ты тоже крутой! Я как ни спрошу какого-нибудь русского, крутой ли он, он мне говорит, что не крутой. А я знаю, что все русские прям охренеть какие крутые, знаю. Ну так ведь? Вы все до хрена какие крутые, да?
– Я что, похож на охренеть какого крутого русского? – спросил я его.
– Ага, и ты туда же! Видишь, ты точно такой же! Я знал! Мне точно так же один русский ответил, в городе Комо, когда я его про это спросил, ну прям то же самое. Да-да, вы, русские, все офигеть крутые, у вас денег до хрена! – кричал этот американец Винни.
– Эх, блин, раскусил ты меня, – сказал я.
– А я знал, я знал, что ты из этих крутых русских! Сразу понял, сразу!
– Чем ты еще занимаешься здесь, на Комо, и в этом твоем европейском турне, кроме поиска дури и крутых русских? – спросил я его.
– Я тебе надоел, да? – спросил он меня неожиданно искренне, вдруг как-то разом посерьезнев.
– Да, – так же искренне ответил я.
– Извини, я ничего плохого не имел в виду, – сказал он немного испуганно и замолчал.
– Всё в порядке, да и не русский я никакой, – честно признался я.
– Да, да, знаю, мне точно так же один русский ответил, с которым я познакомился в Лекко. А он был охренеть какой крутой, я уверен. Сначала сказал, что он русский, а после сказал, что не русский. Все вы до хрена какие крутые, знаю. Извини, правда, – продолжил он.
– Да всё в порядке, просто оставь меня в покое, – сказал я.
Этот тип явно был не в себе. Либо напился, либо накурился – не важно. Он мне очень надоел. Альда пила вино и смеялась со своим другом Паоло, но ситуацию контролировала. Сказала мне, что я могу выбрать музыку, если хочу, и показала рукой на музыкальные автоматы у стойки. Разрядила атмосферу, переключила внимание. Американец отошел в сторону и перестал докучать. Альда помогала мне подобрать трек, и Паоло тоже присоединился – они хотели, чтобы выбрал именно я. Обоим было очень весело, какая-то музыка на фоне играла, я точно это помню, но я захотел послушать ту песню, тот самый хит – правда, я не знал, кто поет. Тогда я напел Альде припев – обнял ее и спел ей на ухо: «У меня есть ритм, у меня есть музыка, у меня есть девушка, которой ничего не нужно, кроме этого».
Паоло сказал, что это поет Джованотти[14]. Альда вдруг спросила на отличном английском, женат ли я. Я сказал, что нет, она рассмеялась, и Паоло засмеялся. Я тоже уже был пьян. Альда поставила эту песню, и мы все вместе ее спели. Надоедливый американец Винни исчез – мы сами не поняли когда. И так мы хорошо пели, и так основательно напились, что крутили эту песню на повторе больше часа, снова и снова.
Вернувшись к себе на холм, в номер, я внезапно присвистнул. А потом так же внезапно уснул. Просто рухнул на кровать.
18
Вдруг погода снова испортилась: небо затянули облака, с севера задул сильный ледяной ветер. Резко похолодало. Этот ветер внезапно налетал и так же внезапно исчезал, но пришедший с ним лютый холод никуда не уходил.
До полудня я валялся в кровати и смотрел в окно. Света было мало, небо сплошь было темным. Вошла уборщица; я сказал, что она может делать свою уборку, раз ей очень нужно, но только я точно с кровати не слезу. Она спросила, хорошо ли я себя чувствую. Не знаю уж, как я выглядел, у меня было похмелье. Я лежал по диагонали через всю огромную двуспальную кровать, посреди груды подушек и скомканного одеяла. Ответил ей, что у меня всё супер.
– Могу я немножко привести в порядок комнату и ванную? – спросила она.
– Ну конечно можешь. А можно я тебя попрошу еще мне ванну наполнить горячей водой? – спросил я.
– Конечно-конечно, с удовольствием, – ответила она, словно была счастлива, что я наконец ее о чем-то попросил.
Она собрала разбросанные по полу вещи: штаны, куртку, джемпер, ботинки – и всё аккуратно сложила по местам. У меня до них вчера ночью руки не дошли, после той бутылки двенадцатилетнего ирландского виски. Потом еще ходила туда-сюда по ванной комнате, пока набиралась вода, затем отрапортовала: ванна готова и вода в ней горячая-горячая – и весело удалилась, довольная тем, что выполнила свою работу. А у меня в жизни ничего существенно не поменялось: опять похмелье. Я с трудом вытащил свое тело из кровати и переместил его в огромную ванную. Погрузился под горячую воду всем телом, весь двенадцатилетний виски проступил на поверхность и вышел из меня за каких-то двадцать минут.
Потом я отправился на виллу и поднялся наверх, где были офис и служебные помещения. Мне нужно было записать моих гостей на воскресенье: Альду, ее мать Джанну, Аугусто и его брата Луиджи. Я спросил госпожу Беллу; девушка-секретарь попросила меня присесть и подождать, позвонила куда-то,
