потом он еще, как водится, поругал режиссера. Обед тем временем закончился.
Ветер на улице дул всё сильнее, аж подогнал одно облако низко-низко, прямо на холм Трагедия. Мне кажется, когда я возвращался в свой номер после обеда, я прошел прямо через него, через это облако. Было ужасно холодно и влажно. В номере же, конечно, было тепло. В журнале, который я взял с собой с виллы Сербеллони, я нашел текст об Иосифе Бродском и стенограмму суда над ним – после того, как его арестовал КГБ в 1963 году под предлогом, что его взгляд на мир вредит государству, а также за тунеядство – что он ничего не делал, только писал ужасные стихи[15]. Там было написано[16]:
СУДЬЯ. Чем вы занимаетесь?
БРОДСКИЙ. Пишу стихи. Перевожу. Я полагаю…
СУДЬЯ. Никаких «я полагаю». Стойте как следует! Не прислоняйтесь к стенам! Смотрите на суд! Отвечайте суду как следует! (Мне.) Сейчас же прекратите записывать! А то – выведу из зала. (Бродскому): у вас есть постоянная работа?
БРОДСКИЙ. Я думал, что это постоянная работа.
СУДЬЯ. Отвечайте точно!
БРОДСКИЙ. Я писал стихи! Я думал, что они будут напечатаны. Я полагаю…
СУДЬЯ. Нас не интересует «я полагаю». Отвечайте, почему вы не работали?
БРОДСКИЙ. Я работал. Я писал стихи.
СУДЬЯ: Нас это не интересует. Нас интересует, с каким учреждением вы были связаны.
БРОДСКИЙ. У меня были договоры с издательством.
СУДЬЯ. У вас договоров достаточно, чтобы прокормиться? Перечислите: какие, от какого числа, на какую сумму?
БРОДСКИЙ. Точно не помню. Все договоры у моего адвоката.
СУДЬЯ. Я спрашиваю вас.
БРОДСКИЙ. В Москве вышли две книги с моими переводами… (перечисляет).
СУДЬЯ. Ваш трудовой стаж?
БРОДСКИЙ. Примерно…
СУДЬЯ. Нас не интересует «примерно»!
БРОДСКИЙ. Пять лет.
СУДЬЯ. Где вы работали?
БРОДСКИЙ. На заводе. В геологических партиях…
СУДЬЯ. Сколько вы работали на заводе?
БРОДСКИЙ. Год.
СУДЬЯ. Кем?
БРОДСКИЙ. Фрезеровщиком.
СУДЬЯ. А вообще какая ваша специальность?
БРОДСКИЙ. Поэт. Поэт-переводчик.
СУДЬЯ. А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?
БРОДСКИЙ. Никто. (Без вызова.) А кто причислил меня к роду человеческому?
СУДЬЯ. А вы учились этому?
БРОДСКИЙ. Чему?
СУДЬЯ. Чтобы быть поэтом? Не пытались кончить вуз, где готовят… где учат…
БРОДСКИЙ. Я не думал, что это дается образованием.
СУДЬЯ. А чем же?
БРОДСКИЙ. Я думаю, это… (растерянно)… от Бога…
Иосиф Бродский был осужден на пять лет ссылки в деревню Норинская на севере СССР, три года там отработал, после чего его отпустили[17]. КГБ требовал сотрудничать с ними, говорили, что это позволит ему публиковаться. Бродский отказался. И публиковаться не мог. Некоторое время спустя ему предложили уехать из страны, сказали, что так будет лучше – и для него, и для государства[18]. Бродский сел в самолет до Вены. Взял с собой печатную машинку, кое-что из одежды, сборник стихов Джона Донна и бутылку водки – подарок для поэта Уистена Одена, который его встречал в венском аэропорту[19]. Боже, подумать только, среди какого ужаса может оказаться человек. Какое жуткое зло может причинить один человек другому. Я сидел на озере Комо и читал об этом. Я сам приехал сюда из средоточия жуткого зла, которое люди причиняли друг другу. Мир полон этого извечного зла. Мир полон таких средоточий. Век информации. Век дерьма, век торговли дерьмом. Век бесконечного равнодушия. Век малодушия, который длится последние несколько тысяч лет. Ветер мне больше не был помехой, я вышел на улицу.
Я спустился в городок. Было пустынно, как и всегда в поздние послеполуденные часы. Тут часто было так пусто. Я пошел увидеться с Альдой – сказать ей, что всё готово к воскресенью. Альда читала журнал. Она подпирала рукой голову, когда я сел за стойку. Что-то пробормотала на итальянском. Я тоже положил локоть на стойку и подпер рукой голову – не мог понять ничего из того, что она говорила. Я приподнялся на барном стуле, перекинул руку через стойку, дотянулся до тетрадки с карандашом и положил их перед ней. Она нарисовала себя с огромной головой, заштриховала свой лоб и сбоку нарисовала несколько бокалов вина. После чего два-три раза ударила себя по лбу и закатила глаза – у нее болела голова от выпитого прошлой ночью вина, я очень ее понимал.
– А как ты? – спросила она по-английски.
– Уже хорошо, дай мне одно пиво, – попросил я.
Она опять закатила глаза, как будто ей противно от одной мысли об алкоголе, и с тем же выражением отвращения поставила передо мной на стойку бутылку пива. Я написал в нашу тетрадку: «Воскресенье, 11 ч. – Альда и мама», – и обвел свою надпись, потом повернул тетрадку к ней. Ее настроение заметно улучшилось.
– Значит, всё получилось? – радостно спросила она.
– Да, всё получилось, – подтвердил я.
Она нарисовала свою маму – как она улыбается – и себя с улыбкой на лице. Но обвела маму. Я понял, что она будет особенно рада. Потом я снова взял тетрадку и нарисовал рядом с ней и с ее мамой двух одинаковых мужчин, но одного – с очками, написал их имена – Аугусто и Луиджи – и обвел всех четверых.
– Это прекрасно, это так чудесно! – воскликнула она.
И нарисовала холм, цветы, деревья и птиц на нем. Она была очень счастлива. Пила апельсиновый сок. В баре никого не было. Мне никуда не хотелось идти: на улице было холодно и ветер принес ливень. И я остался за стойкой: мне никуда не хотелось и я неумолимо тратил Рокфеллерову стипендию на пиво.
Альда рисовала.
Она открыла ту страницу, где мы рисовали ее будущее: уехать в Милан, ждать богатого немолодого мужчину – или остаться в Белладжо, выйти замуж и родить много детей. Этот последний вариант был обведен в кружок как что-то наиболее вероятное. Но теперь в расчете появился я. Она нарисовала меня – меня было несложно нарисовать, это такой человечек с бутылкой, – потом большой знак вопроса и стрелочку, которая вела от того человечка к этому вопросительному знаку.
У меня всё было точно так же, как когда мы рисовали ее ситуацию, с одним только исключением: я написал слово «Сербия» рядом с тем человечком с бутылкой. Здесь
