Италии. А ручка была интересная – в верхней части там была переливающаяся картинка с фигурой Муссолини: когда ручку поворачиваешь, его правая рука поднимается вверх в фашистском приветствии. Меня разбирал смех.
– Что, нравится, а? Вот тебе еще одна, и вот еще зажигалка! – сказал этот тип, протягивая всё это мне.
– Спасибо, – сказал я.
Он поднял вверх правую руку. Я подмигнул ему в ответ и пошел прочь.
Потом всё-таки выглянуло солнце, но было по-прежнему холодно. Я зашел погреться в бар на улице Баллерини. Мужики сидели за стойкой и заполняли билеты для ставок на спорт. Внутри было много людей, главным образом хорошо и дорого одетых, но были и пьянчуги, и совсем юные пареньки. В большое окно отсюда был виден кафедральный собор – белые стены блестели на солнце. Я сел за стойку и заказал красное вино. Из собора вышел священник – у него поверх длинной черной рясы была надета модная короткая лыжная куртка, тоже черная. На куртке серебряными буквами было вышито по-английски: «Сладкие снежные мечты». Я посмеялся. Он нес под мышкой какую-то толстую книгу – может, Библию, а может, и нет, не важно, – а нос и щеки у него были красные. Когда он зашел в бар, все перекрестились и поздоровались с ним. А потом этот священник взял несколько билетов для футбольных ставок и бокал красного вина, открыл свою толстую книгу и, подглядывая туда, стал заполнять билеты. Искал в Библии счастливую комбинацию.
* * *
Я провел в Комо целый день. Было хорошо на денек уехать из Белладжо, от холма и парка. Я посмотрел город и людей, которые в нем жили, – красивый город, я почти весь его обошел. Женщины тут встречались разные – и красивые, и не очень. Было много и богатых, и бедных людей; видел нищих на улицах и видел человека в сопровождении двух телохранителей, прохожие смотрели ему вслед. Наверняка это был кто-то очень известный, хотя мне его лицо ни о чем не говорило. Погуляв по городу, я вернулся в тот же самый бар – перекусить сэндвичем и выпить еще вина. Этот бар мне понравился. Тут все всех знали и внутри были люди как при деньгах, так и без гроша в кармане. И богатые тут платили за тех, кто сидел за стойкой. Но не за меня – я тут был новенький. Меня здесь не знали, и меня это вполне устраивало.
И потом из этого бара я отправился прямиком на паром. Сел на верхней палубе. И пока мы плыли, успел протрезветь.
На виллу я пришел точно в срок – к ужину. Аперитивы пропустил, очень хотелось есть. Я сидел за столом с господином Рональдом и господином Эзенвой Огаэто, которого наконец отпустил ишиас и который теперь сидел за столом прямо. Эти двое разговаривали о нигерийских племенах, о различиях в их обычаях. Господин Рональд хорошо знал ситуацию в той части Африки. А еще он был в хорошем расположении духа, не то что обычно, даже несколько раз пошутил и рассмешил господина Эзенву, который, в свою очередь, рассмешил меня, поскольку смеялся очень забавно: у него получалось что-то вроде «ке-ке-ке». Рассмеялся даже Грегорио, который приносил нам еду и напитки. Господин Рональд был в хорошем расположении духа и много говорил, а вот его коллега из Новой Зеландии госпожа Милита, как оказалось, плохо себя чувствовала и на ужин не явилась. Об этом, собственно, мне сам господин Рональд и сказал: что они целый день с ней не пересекались, что она болеет и что его такое положение дел устраивает. Более того, он этому рад.
– Что, прям настолько настырная? – спросил я его.
– Видеть ее больше не хочу.
И он продолжил поднимать настроение господину Эзенве – шутил по поводу его ишиаса. Господин Эзенва смеялся, но смех получился невеселый: на господина Рональда он не сердился, скорее сокрушался, что ишиас его отпустил только к концу поездки на Комо. Его схватило в самый первый день, а полегчало ему только в предпоследний. Не повезло: через день уже возвращаться домой в Нигерию.
– Чертова спина. И треклятая погода на этом озере, – выругался он.
Мы засмеялись. Он был человек очень интеллигентный, и ругательства у него получались какие-то смешные. А ругался он часто.
Позже вечером я облокотился о рояль с бокальчиком французского коньяка, потягивая его, словно некий франт в кино. Было очень забавно. Господин Брайтон играл что-то веселое, поглядывая в ноты, найденные здесь же рядом с инструментом. Госпожа Роузмери и господин Сомерман пели. Потом госпожа Роузмери попросила господина Брайтона специально для нее сыграть ее любимую песню, открыла нужную страницу с нотами и поставила их перед ним на рояль. Она сказала, что это старинная американская рабочая песня «Джонни по имени Нота»[20]. Господин Сомерман запел – у него был мощный тенор, – а потом господин Брайтон подхватил басом. Госпожа Роузмери тихонько напевала себе под нос, но временами повышала голос, и тогда получалась партия сопрано. А у меня же получалась партия статиста: я просто пил коньяк и пытался разобрать слова. Тот Джонни по имени Нота, главный герой в песне, жаловался на то, что встает в шесть, что ему нужно идти на фабрику и работа там тяжелая, но он надеется на то, что еще настанут другие времена. Хорошая песня. Сразу вспомнил, как я одно время работал на фабрике, вставал в шесть и шел на работу. Я тогда пел что-то в духе этого Джонни-Ноты, и другие работники пели, только там друг друга было не слышно из-за постоянного шума машин, токарных станков и пневматических прессов. Просто с песней время шло быстрее. И вот десять лет спустя стою я, значит, облокотившись о рояль, потягиваю коньяк, слушаю эту песню, дровишки в камине потрескивают, и я строю из себя невесть что, ведь в моем случае это такая глупость – очень может быть, что скоро мне придется вернуться на фабрику. Я пил коньяк. Мне совсем не хотелось думать, что я буду делать, когда вернусь домой. И я опять напился. А завтра наступит новый день, и день важный…
20
Настало воскресенье. Снова выглянуло солнце, но было холодно. Точно в одиннадцать утра я спустился к воротам – главному въезду на холм Трагедия. Здесь была будка охраны, перед которой уже ждала госпожа Белла. Она наблюдала, как я спускаюсь вниз с холма по крутой каменной лестнице, со скрещенными на груди руками. Я не стал задаваться
