тоже ничего не было ясно. Сначала я начертил стрелку, которая вела к нарисованному земному шару. Это значило, что я мог уехать куда угодно – искать свою судьбу, и это было то же самое, та же самая роль, которую в ее рисунке играл город Милан. Потом я нарисовал другую стрелку, а на ее конце – условную женщину с долларами в воздухе и написал: «Комо». Это значило, что, может быть, здесь я познакомлюсь с богатой женщиной, в этих краях живут богатые люди. И наконец, нарисовал и третью стрелку. Она вела к слову «Сербия» и знаку вопроса. Эту третью стрелку я обвел. Это значило, что я могу вернуться домой, и будь что будет. Она нарисовала женщину у третьей стрелки – спросила меня, есть ли там какая-то женщина, – но я тут же ее зачеркал, потому что никакой такой женщины там не было.
Альда дала мне еще одно пиво.
– Жизнь – дерьмо, – сказала она по-английски.
– А твой английский всё лучше и лучше, – похвалил я.
– Мой английский – дерьмо, – сказала она.
Она взяла карандаш и замалевала тот свой рисунок с нею, с мужем и с детьми рядом. Тот, что мы когда-то обвели.
– Жизнь – дерьмо, – повторила она по-английски.
Я остался за стойкой, на ужин не пошел. В бар никто не заходил. Альда вышла на улицу и вернулась минут через десять с большим блюдом, уставленным маленькими пиццами – они называются пиццеттами. Под пиво шли отлично.
– Я была у Аугусто в баре «Спорт», взяла у него вот нам поесть. Он тебе привет передавал. Сказал, увидимся в воскресенье, – сказала она.
– Твой английский и правда стал намного лучше, – снова похвалил я.
– Я учу его каждый день. Но и рисую я всё лучше, – ответила она.
– Жаль, что ты не та богатая женщина с озера Комо. Мы тогда могли бы сразу сыграть свадьбу, – сказал я.
– Если б я была богата, я бы тут в баре не сидела и с тобой бы не разговаривала.
– Ну, может, и разговаривала бы, будь я тот богатый мужчина с твоего рисунка.
– Да, тогда бы наверняка разговаривала, – засмеялась она.
– Значит, тогда бы и вышла за меня?
– Да, да, конечно, тогда бы вышла за тебя.
Мы покатились со смеху. Она налила себе вина, я пил пиво, мы ели пиццетты. Ей для того, чтобы стать веселой, потребовалось два бокала вина. Мне же потребовалось пять бутылок пива, чтобы мне стало просто забавно. Мы рисовали, как бы могла выглядеть наша совместная жизнь. Она нарисовала на целой странице в нашей тетради огромную яхту и солнце над ней. Нарисовала себя на палубе – как она лежит и загорает. Потом она повернула тетрадь ко мне и протянула мне карандаш. Я дорисовал на той палубе барную стойку, красивую девушку за той стойкой и себя, как я стою и потягиваю что-то из стакана. Девушка не была похожа на Альду. Тогда она повернула тетрадку к себе и нарисовала красивого парня, который приносит ей напитки, пока она загорает. Я забрал у нее карандаш, замалевал ее парня, а той девчонке за стойкой сделал побольше грудь и попу.
– Ты забыла, что в этой тетрадке богатый я, а не ты, – сказал я.
19
Я встал в семь, солнце еще не взошло. Интересно, а появится ли оно сегодня вообще? Я сделал чашку кофе, выпил и отправился прямиком на паром до города Комо. Да, прямо вот так – не хотелось ждать у моря погоды. Дул холодный ветер, озеро было неспокойно, а волны поднялись прямо как морские. Паро́м качало, но шел он быстро. Я сидел под палубой и смотрел в иллюминатор на огромные виллы у озера, на деревушки на берегах. Волны периодически захлестывали иллюминатор. В девять утра я был уже в Комо.
Всё еще было холодно, но ветра в городе не было. Я бродил по улочкам: улица Плиния, улица Данте, Рускони, Армандо Диаса… Когда первый раз приезжаешь в незнакомый город, здо́рово вот так слоняться без цели, переходя с одной улицы на другую. Я читал названия, и они эхом звучали в моей голове. В одном парке я наткнулся на четверых пьянчужек: они мерзли, пили красное вино из огромной стеклянной бутылки, литра на три, передавая ее по кругу, и громко смеялись. Какая-то женщина стояла на пороге дома и курила, у ее ног сидела кошка. Через дорогу от нее человек мёл пол у двери. У киоска с газетами и журналами, где я купил карту Комо, двое пожилых мужчин громко о чем-то спорили и показывали руками на заголовки в газете. Потом я дошел до большого рынка – рынки мне всегда нравились. Народу было немного. У одного прилавка мужчина выгружал рыбу из пластиковых контейнеров, а женщина-продавец ее раскладывала и пыталась согреть руки – дула на озябшие ладони и терла их одну о другую. Сильнее всех, похоже, замерз продавец изделий из кожи: сумок, кошельков и ремней, – он подпрыгивал и приплясывал, хлопая себя по плечам, стучал зубами от холода и громко вопил, привлекая внимание покупателей. Однако был там и тип, который переносил холод по-мужски, по-военному – стиснув зубы, скрестив руки на груди и широко расставив ноги. Одет он был в камуфляж, со свастикой на левом предплечье. Похоже, это был прилавок местных неофашистов – там продавалась всякая военная атрибутика, сапоги, камуфляжные штаны и армейские куртки, бронежилеты, шерстяные маски на лицо с прорезями для глаз, свастики и медали немецкой армии времен Второй мировой войны. Еще у него были настенные календари с фотографиями Муссолини. А рядом с ним дедок торговал носками, шнурками и тапочками. Я купил пару носков, а потом задержался у прилавка с Муссолини. Тип в камуфляже был серьезен, но вежлив. Я полистал календарь с фотографиями. Он задал мне вопрос по-итальянски, я сказал ему, что не понимаю.
– Ты что-то конкретное ищешь? – спросил он меня по-английски.
– Нет, просто смотрю.
– Откуда ты?
– Из Сербии.
– Правда? Это хорошо, – заявил он.
– Что хорошо?
– Что де́ржитесь. Не сдаетесь, – сказал он.
– Да уж, чудесно.
Какой дурачок, а? Высокий, крупный, сильный молодой человек лет тридцати вытянулся по струнке, хоть сейчас на войну – прямо отсюда, с городского базара. Настоящий, классический дурень. Я купил у него календарь с фотографиями Муссолини, с каких-то митингов.
– Вот тебе подарок к календарю, – сказал он.
И дал мне блокнот и ручку. На блокноте был логотип политической партии, которая выступала за отделение севера
