вобла. Я щедро предложил карася худой кормящей кошке, попавшейся нам по пути домой. Она понюхала и отказалась. Мы брели вдоль Сухумского шоссе. Жар от раскаленного асфальта чувствовался даже сквозь резиновые подошвы вьетнамок. От рельсов пахло расплавившейся смазкой. Я подумал о том, что братская Грузия, неотъемлемая часть нерушимого Советского Союза, вполне могла бы поделиться излишками солнца с прохладной Москвой, особенно осенью и зимой, а мы дадим им снега сколько захотят.
11. Красота требует жертв
– Ты чего ежишься? – спросила подозрительная тетя Валя, наливая мне супа, сваренного из тушенки с овощами.
– Соленая вода на спине высохла и кожу тянет… – объяснил я, уже догадываясь, что случилось.
– Смотри у меня!
– Когда рыба-то на столе будет? – поинтересовался дядя Юра. – Не покупать же! Видал, какого зверя ваш приятель загарпунил?
– Повезло. Сегодня ни одного лобана не видел, а зеленух я вам хоть ведро набью!
– Не надо! Лучше карасиков…
– Одной левой! А где Петр Агеевич? – я кивнул на пустую продавленную раскладушку под грецким орехом. – Проснулся?
Возле нее стояли пустые бутылки из-под минералки и валялась плоская коробочка от пирамидона с анальгином.
– Проснулся, – проворчала тетя Валя.
– Нашел себе комнату?
– Нашел, – еще неодобрительнее добавила она. – К Машико заселился. Вместо шахтера.
– Как? От них же моря не видно и удобства во дворе.
– Зато там есть кое-что другое! – Башашкин игриво кивнул в сторону дома Сундукянов, наполовину скрытого южными зарослями.
И только тут я услышал, что оттуда доносятся музыка, веселые голоса, женский смех. Хлопнуло откупоренное шампанское.
– Нашлась «сонька»?
– Нашлась.
– И где была?
– У Нельки. – Дядя Юра, вздохнув, налил себе в чашку компот из яблок-падалиц, попробовал и грустно произнес, посмотрев на меня: – Где же наша алыча?
– Порубили сгоряча! – почти сразу срифмовал я.
– Молодец! Поэтом будешь! Говорят, неплохо зарабатывают, если лесенкой пишут. Эх, надо теперь придавить часок-другой для пищеварения.
Мне тоже после еды хотелось полежать с книжкой, даже подремать: от долгого ныряния тело налилось усталостью, а кожу, особенно плечи, пощипывало, но так часто бывает после первого дня на солнце и в море, потом проходит и появляется неутолимая бодрость. Я вышел из виноградной беседки, не забыв по пути сунуть горбушку, пропитанную супом, Рексу, бессильно лежавшему в тени. Подношение он, конечно, принял, но поднял на меня безутешные карие глаза, укоряя за то, что его не взяли утром на море. Бедные существа собаки! Они или во всем зависят от кормящих хозяев, или же становятся бездомными, а значит, питаются объедками. Что лучше, сытое рабство или голодная свобода? Не знаю…
Проходя мимо избушки, я увидел на крыльце тетю Нелю. За год, что мы не виделись, она заметно располнела. Ее крашеные, стеклянного цвета, волосы были накручены на черные пластмассовые бигуди, отчего голова напоминала макушку робота, у которого радиолампы, заменяющие мозги, выведены для лучшей вентиляции наружу. В ресторан на работу она уходила совсем в другом, привлекательном виде: кудлатая прическа, румяные щеки, вишневые губы, черные брови вразлет, мохнатые ресницы… Сейчас же лицо у нее было какое-то серое, пористое, беззащитное, а глаза лысые. Мы тоже, чтобы привести в порядок наш запущенный пришкольный двор, раз в год, 22 апреля, в день рождения Ленина, выходим на субботник, а женщинам приходится это делать каждое утро!
– Здравствуйте Неля Изотовна! – вежливо поздоровался я, вспомнив ее редкое отчество.
Когда они ссорились с завмагом, то некоторое время звали друг друга по имени-отчеству: Неля Изотовна и Давид Рубенович, но потом труженик прилавка являлся с букетом роз или коробкой духов, оставался ночевать и гостил несколько дней, поскольку его отправили в Тбилиси на курсы повышения квалификации. «Воровать их там, что ли, учат? – всякий раз недоумевала казачка. – А чему еще? Пересортицу они и так знают, дай бог каждому!»
– А, Юрастый, привет от старых штиблет! Ну, ты и вытянулся! – заметила меня Неля.
Отвернув полы халата ваше колен и обнажив мощные голени, покрытые темной курчавой растительностью, официантка предавалась странному занятию: вынув из коробка очередную спичку, она, чиркнув, зажгла ее и осторожно провела дрожащим пламенем вдоль ноги, буквально в миллиметре от кожи. Послышался треск сгорающих волосков, и в нос ударил запах, какой бывает у нас на общей кухне, если хозяйка палит над конфоркой магазинную, плохо ощипанную курицу с длинной безжизненной шеей. Неля потерла голень ладонью, сшелушила огарь и критически осмотрела облысевшее место.
– Чего уставился – интересно?
– А зачем вы это делаете?
– Для красоты. Мужчины не любит волосатые ноги у женщин.
– Угу, – кивнул я, вспомнив, что у самого завмага конечности мохнатые, точно мохеровые рейтузы.
– Вот и приходится страдать. Красота требует жертв.
– Может, лучше побрить? – предположил я.
– С ума сошел! От бритья они только гуще и жестче становятся, как щетина у рецидивиста.
– А если огнем выжигать, тогда вообще больше никогда не вырастут?
– Вырастут… Куда они денутся? Но, во-первых, не так быстро, а во-вторых, останутся, по крайней мере, мягкими.
– Больно, наверное? – посочувствовал я.
– Противно. Но деваться некуда. Тебе не понять.
– Петра Агеевича вы вчера привели?
– Привела? На себе притащила, как санитарка с передовой. Веселый мужик, широкий. Лопух! Если бы не я, точно без магнитофона остался бы! Ох, и распотрошат его сестры Бэрри! Простак. Интеллигент. Но не мое дело. Он сюда приехал деньгами сорить, значит, есть чем. Вольному – воля. Я другого боюсь…
– Чего?
– Москвички уже с Мурманом успели закрутить, а он не любит, когда у него девушек переманивают. Только кивнет – и зарежут вашего Петра Агеевича, как барана! Жалко! Добрый мужик. Я его пру на себе, а она мне стихи читает: «Нет рассудительных людей в семнадцать лет среди шлифующих усердно…» Не помню – что…
– Надо его предупредить! – взволновался я.
– Да я ему уже сто раз говорила – отмахивается, смеется, мол, он человек доброй воли и со всеми сможет договориться. Зря! Он Мурмана не знает. Абрек! Ну-ка, Юрастый, попробуй, как вышло? – Она кивнула на очищенное от волос место.
Я осторожно погладил ее голень, чувствуя легкую шершавость, словно бы провел ладонью по наждачной бумаге «нулевке».
– Ну, что скажешь?
– Как глянцевая фотка! – приврал я.
– Ох, и фантазер! Правильно, ври: девочки любят комплименты. Ладно, ладно, мал еще женщинам ноги гладить! Успеешь… – осерчала она, заметив направление моего пытливого взгляда и запахнув разошедшиеся полы халата. – Ты в какой класс-то перешел?
– В восьмой, – ответил я, понимая, что сейчас начнут, как обычно, спрашивать про учебу, отметки и будущую профессию.
– Как год закончил?
– Без троек.
– Молодец! Вон Ларку чуть на второй год не оставили, а дружка его
