провалиться этому плану.
– Я готова, – шумно вздыхает она. Замечаю, что эмоций переизбыток, понимаю ее. Это едва ли не первый раз в жизни, когда она верит в хороший исход чего-то плохого. – Но не могу не признаться, что я так сильно боюсь Олега…
– Он не должен тебя найти, мы будем тебя прятать. И это не в стиле надеть капюшон и выйти на улицу в больших темных очках, нет. Тебя просто не будет видно по камерам, никаких следов, никаких активностей по карте, вообще ничего, что могло бы ему помочь тебя вычислить, – стараюсь успокоить девушку, как вдруг она легонько улыбается и качает головой:
– Нет, я… В этом-то я как раз совсем не сомневаюсь. Я о том, что будет «до» побега. Понимаю, что это странно, только что я говорила, что все в порядке, и может показаться, что я привыкла, но… Я не привыкла. К этому ужасу невозможно привыкнуть. Я настолько сильно боюсь, что он вызверится на меня, что просто вообще не хочу возвращаться домой. Я… я правда боюсь его. Очень. Всей душой. И ты прости, что тебе приходится это выслушивать, но как-то так случилось, что в моей жизни есть только два человека, которым по какой-то совершенно неведомой причине оказалось не плевать на то, как я живу. Это мой одногруппник и ты. И вы оба дарите какое-то необходимое спокойствие, что ли… Хотя прямо сейчас меня поколачивает.
– Тише, – накрываю ее лежащую на столе ладонь своей. Она и правда подрагивает, это чувствуется. Боится. Волнуется.
Еще бы! Она уже столько пережила с этим уродом…
– Я в порядке! – пытается уверить она меня, а у самой столько страха в глазах, что даже я его внутри себя, кажется, ощущаю.
– Хочешь, провернем все сейчас? Менее красиво и организованно, но зато ни единого дня больше в доме Олега.
– Нет, – Катя качает головой и улыбается снова, – все будет хорошо. Я постараюсь быть аккуратнее. Меньше попадаться на глаза, меньше говорить с ним, чаще притворяться занятой или спящей, или… Ну, сделаю вид, что мы с мамой классные подружки, буду больше времени с ней проводить. В общем, я не хочу, чтобы он смог понять все слишком быстро, твой план отличный и логичнее в сотню раз, чем если бы мы сделали все быстро и необдуманно. Все еще не понимаю, зачем тебе это нужно, если честно…
Катя нервно усмехается, заправляет за ухо прядь волос, а я понимаю, что готов ей немного рассказать о себе. Она так много дверей от своей души мне открывает, просто свинство молчать в ответ и не дать узнать ей о себе хоть немного.
Тем более что девушка явно воспринимает все в другом свете из-за миллиона травм, наносимых ей самыми близкими людьми с раннего детства. Отец, мать, этот урод, называющий себя ее отчимом…
Боюсь, что Катя может в какой-то момент и обо мне думать плохо. К ней постоянно пристает Олег и, не скрываясь, говорит, что она объект симпатии для ровесника ее родителей – так себе список для веры в доброту и бескорыстность мужского пола, если честно.
Поэтому я хочу ее успокоить. Это будет правильно.
– Просто когда-то давно в моей жизни была подруга. С самого детства она была как сестра, одной из самых близких людей. Когда она попала в беду в виде кошмарных отношений со своим молодым человеком, я искренне верил в то, что она преувеличивает. Ну, как все люди, наверное, что-то вроде того. Если не вдаваться в ужасающие подробности, то моя слепая вера в то, что ей не требуется помощь, окончилась тем, что раз в год, в день ее рождения, я прихожу и кладу цветы на сырую землю рядом с памятником, где написано ее имя и две даты. Всегда только ее любимые белые розы, раз за разом. В другое время просто не могу заставить себя туда ходить, но каждый раз ей обещаю, что больше никогда не допущу той же ошибки, что допустил с ней. Она была замечательной, но ты не менее замечательная, Катюша. Я хочу тебе помочь не из-за чувства долга, это важно. Я хочу помочь тебе, потому что после происшествия я действительно понимаю, что моя помощь может потребоваться. И я вижу, что тебе она нужна. И хочу сделать все, что есть в моих силах, чтобы ты смогла дышать свободно и улыбаться счастливо.
Но после этих слов Катя не дышит. И не улыбается, совсем нет. В ее глазах застывают слезы, а губы подрагивают, словно она вот-вот готова расплакаться прямо тут. И я не знаю, ей так сильно жаль Мию или она вдруг подумала, что ее собственная история может закончиться так же плачевно? Надеюсь, все-таки первое, потому что Катю я точно вытащу из этого ада.
– Она… – Катя всхлипывает. Закрывает глаза, кусает губы, думает долго-долго, а потом делает глубокий вдох и все-таки собирается с мыслями. – Глупо, наверное, но я бы тоже хотела принести ей цветы.
– Это не глупо, – улыбаюсь. Все-таки она и правда замечательная. – И думаю, что, будь она в этом мире, вы бы смогли подружиться. Я отвезу тебя, если захочешь, без проблем. Но сначала мы вытащим тебя, идет?
Катя кивает. Стирает слезы и отпечатки туши под глазами, выпивает одним глотком свой облепиховый чай (как она вообще пьет этот ужас?), а потом просит обсудить что-то хорошее, чтобы не пришлось возвращаться домой с грустным лицом, потому что это может сыграть против нее.
Мы начинаем обсуждать что-то совершенно неважное типа погоды на завтра или лучшего сериала в мире (я их не смотрю, но кто я такой, чтобы не поддержать беседу?). Тему детства очевидно обходим стороной, а вот о хобби и об учебе Катя просто отказывается говорить, и это выглядит очень странно на фоне того, как она открыто рассказывает о взаимоотношениях в ее семье. Но в душу я лезть не буду, и если эти темы для нее табу, то я с легкостью переключусь на обсуждение музыки.
В какой-то момент наш довольно занимательный разговор о звездах прерывает звонок моего телефона. На секунду я думаю, что звонит Симонов с обещанием оторвать мне что-нибудь за то, что я отвез на свидание его дочь, но, когда вижу на экране имя Ульяны, думаю, что лучше бы это был Олег, честное слово.
Она перестала мне писать после очередного игнора, ее не было слышно несколько дней, и я правда решил, что она наконец-то отпустила наше расставание и просто начала
