сторон.
Старший брат Иван по окончании гимназии в 1916 году поступил в Тимирязевскую сельскохозяйственную академию[39] в Москве, проучился там до весны 1918 года и приехал домой. Тут же был привлечён военкомом к общественной работе по народному образованию. В Цыгановке и Зубарёвке учительствовали дочери помещика и генерала Гололобова, в Селивановке – бывший царский офицер Князев и Уралов, на Ниженке – Логачёв, это товарищ брата. У нас на Логачёвке начали учительствовать бывший псаломщик Вертоградский и жена священника Тебенькова. Все эти люди работали с полной ответственностью и отдачей своих сил. Под школы использовались дома помещиков и зажиточных крестьян. Особая активность и самодеятельность развилась при строительстве народного театра. У помещика Селиванова был каретный сарай – кирпичное здание, оно почти полностью сохранилось, 35 на 15 метров, вот в этом каретном сарае был и отстроен народный театр, он вмещал 300 человек. Сценическая обстановка: мебель, музыкальные инструменты и весь необходимый инвентарь, – всё было взято у помещиков, за что брат чуть не поплатился жизнью при приходе белых. Особенно в этом вопросе злобствовала помещица Нелюбова. Ивану пришлось даже её немного облагоразумить. Мы узнали об этом спустя некоторое время после прихода белых. В один из дней к нам приехал помещик Нелюбов, вызвал отца и вёл с ним такой разговор, что однажды поздно вечером к ним заявился Иван, попросил всех выйти из комнаты, кроме его жены. Через 5–7 минут хлопнула входная дверь, это значит, Иван ушёл, и, когда они вошли в комнату, на полу лежала без сознания помещица, жена Нелюбова; когда её привели в чувство, она рассказала, что Иван, угрожая ей револьвером, сказал, что если ещё поступит белым хотя бы один донос на него, то он перестреляет всю их семью, вот после чего жена и лишилась сознания и после этого сильно болела. Помещик просил передать: “Скажите Ивану Ивановичу, что мы против него совершенно ничего не имеем”.
Однажды дежуривший милиционер, услышавший слово “антракт”, но не зная его значения, решил использовать в своём служебном назначении. Действительно, во время антракта он встал на скамью и объявил: “Товарищи, кто будет во время антракта разговаривать, шуметь, того оштрафую на три рубля”, – и зрители притихли и стали бесшумно выходить в парк.
Весной 1919 года закончился надел землёй. Норма надела на душу населения у нас была 1,43 десятины, таким образом, мы получили без малого 13 десятин земли.
В первых числах июля месяца 1919 года появились первые отряды беляков.
Гражданская война
Прибежал знакомый мужик Пожидаев и сказал, что Ивана Ивановича беляки повели в Козловский лес расстреливать. Когда выехали за Ниженку в поле, навстречу им ехала повозка, какой-то селивановский мужик вёз церковный причт во главе со священником отцом Алексеем. Когда повозка поравнялась с кавалькадой офицера с казаками, и среди них Иван, отец Алексей остановил своего возчика [и оценил] обстановку: он, очевидно, ещё издали видел, как казаки крупами лошадей зажимали между собой Ивана. Отец Алексей обратился к офицеру с просьбой сказать, что предъявляется Ивану; получив ответ, он в категорической форме стал отвергать предъявленные обвинения, и, учитывая серьёзность предъявленных обвинений Ивану, Алексей Павлович не поехал на требу, а вернулся домой, пригласив к себе офицера и казаков, чтобы разобраться во всём серьёзно, а вернее, [придумать] как выцарапать из рук беляков Ивана. Вот так в доме отца Алексея за чашкой чая, а может быть, бутылкой водки или вина, решалась судьба Ивана. Как впоследствии рассказывал Иван, когда он сообщил офицеру, что он учился в гимназии в Орле, в Сельскохозяйственной академии в Москве, офицер ему сказал, что у них в штабе [служит] офицер, назвал его фамилию, который тоже учился в академии, Иван сказал, что он его знает. Тогда офицер стал склонять Ивана, чтобы он пришёл к ним в штаб работать. Отец Алексей поддакивал: “Да, хорошо бы вам, Иван Иванович, перейти к ним в штаб работать”. Офицер предложил Ивану поехать к ним в штаб, Иван сказал, что он к ним приедет. Отец Алексей поручился, взяв на себя такую ответственность, что Иван обязательно к ним приедет. Вот при таких обстоятельствах Иван был отпущен. После этого офицер неоднократно приезжал к нам и к отцу Алексею, но все твёрдо говорили, что Иван уехал к ним в штаб, а где он на самом деле – никто не знает.
Я уже писал о моральных высоких качествах Алексея Павловича Тебенькова: он был свободомыслящим человеком, был готов отказаться от священного сана и при правильном и внимательном подходе к нему мог [бы] принести большую пользу нашему обществу. Он мог быть хорошим учителем, агрономом, даже руководителем, в области образования и ведения сельского хозяйства был всесторонне развитым человеком. Но он был священником, а раз священник, значит, враг советской власти.
В конце сентября месяца мы с отцом подъезжаем к дому, а у дома целый обоз пароконных подвод, много солдат – более пятидесяти человек. Солдаты не русские – чеченцы и по-русски ничего не понимают. На трёх повозках лежали связанные, все избитые три мужчины, на остальных повозках – сундуки, корзины, ящики, узды с награбленным добром. Отец оценил всю обстановку, собрал нас и приказал, чтобы мы никого из взрослых не подпускали близко к нашему дому, а такие попытки были. С Логачёвки некоторые были не прочь пожаловаться. Одного мужичка, Логачёва Алексея Григорьевича, мы так напугали, что он бежал без оглядки. Мы наговорили, что чеченцы всё, что увидят хорошего, – рубашку, штаны, сапоги, – всё снимают без разговору, даже с нашего отца сняли картуз. Это подействовало очень убедительно, и никто не осмеливался подходить близко к дому. Отец познакомился с начотряда, на столе уже стояли бутылки с самогонкой, мама жарила яичницу и приготавливала ещё что-то, и началось “утоление жажды”. Отец постарался так накачать начальство, что начальника, когда они уезжали, вынесли на руках, а зам. нач., его, помню, звали Жорж, всё примерял на себя костюмы, рубашки, сапоги, всё это, конечно, было награбленное.
Пока начальство пьянствовало, чечены зря время не теряли, кое-что тащили из награбленного и делили между собой, набивая свои вещмешки, а также промышляли насчёт курочек и яичек, короче говоря, это был какой-то гработряд. Такое явление не могло не привлечь внимания наших сверстников, ребят [из] деревни, пришёл и один из тройки “лихачей” Васька Салух. Сестра Клава подала мысль освободить троих мужчин связанных, за это взялся Васька Салух. Он пробрался под повозками к последней, перерезал ножом все верёвки связанного, мужик немного полежал и, воспользовавшись тем, что чеченцы делили между собой, он сполз с повозки и ползком между ними выскочил за наш сарай, а там
