попрыгать.
Витя откашливается и стучит вилкой по своему бокалу, как будто нас не шестеро, а шестьдесят по всему банкетному залу. Меня снова неприятно сдавливает предчувствие чего-то нехорошего.
– Валентина Степановна, Николай Михайлович, – произносит он вполне утвердительное, законченное предложение, впрочем более примечательное тем, что едва ли я когда-то слышала обращение от него к маминым родителям по имени и отчеству. «БабаВаля» и «ДедаКоля» – совершенно самостоятельные и достаточно полные имена. – Я не просто так собрал вас сегодня.
Мне хочется проводить синтаксический, морфемный или какой там ещё разбор каждого его слова, предложения. Во-первых: серьёзно? А мы-то не догадались, мы думали, случайно получилось. Во-вторых, что значит «ты собрал»? Кого ты собрал? Даже стол с балкона не ты принёс, даже грибы с антресолей – не ты. В-третьих, Валентина Степановна, Николай Михайлович, а больше никого ты не забыл?
– Мы с вами знакомы уже много лет.
Десять, не так уж и сложно посчитать.
– В этом году было десять лет, как мы живём с Еленой.
Ясно, но можно было бы и без этих театральных пауз.
И это я живу с Еленой, как ты выражаешься, а ты – живёшь у нас.
– Это важные и светлые годы в моей жизни.
Он в открытке эти слова прочитал? В сборнике тостов?
– Я искренне рад быть рядом с этой женщиной и рядом с этой семьёй, и я хотел бы стать её частью, с вашего благословения.
Снова пауза, за которую я успеваю пробежаться взглядом по лицам: баба Валя смотрит взволнованно, дед ухмыляется, маме как будто неловко – даже не смотрит на Витю.
– Лена, – обращается Витя к ней, она поднимает глаза, я опускаю. – Ты согласна стать моей женой?
Ай да вторник!
Вот бы Ян это видел: чума же!
Голуби в небо, белое платье как символ невинности и шутки от гостей про то, что молодая была не молода. Кроме того, что нам с Яном претит сама идея свадьбы в двадцать первом веке, претит перспектива спустить за день такое количество денег, стоять, как куклы, в неудобной одежде, принимая поздравления с тем, что мужчина набрался смелости поставить штампик в паспорте, кроме этого всего, мне кажется это совершенной пошлятиной в таком возрасте. И уж совсем идиотизмом – после десяти лет совместной жизни. Одно дело ходить в чужой футболке в девятнадцать, и совсем другое – в сорок.
То есть ему действительно десять лет понадобилось, чтоб решиться? Не было ли благородней вообще уже этого не делать?
Откровенно говоря, я была уверена, что они давно женаты. По-тихому, по-нормальному, как двое взрослых. А тут такое – целый фестиваль уже только ради предложения. Мне почему-то немножко стыдно за всех присутствующих.
Впрочем, только мне. Баба Валя уже верещит, какая радость, мама, краснея, обнимает Витю, с павлиньим удовольствием прижимающего её своей лапищей.
Поздравляю, поздравляю – что тут ещё скажешь.
Разве что «не за что». Не за что – раз без меня дома стало больше места и наконец-то влезла Витина решимость. Хотя ей-богу, спустя столько лет лучше было бы уже жить как жили.
Или беременна всё-таки?..
– Мам? – Я тяну её за локоть и выразительно стреляю глазами на живот.
Она смущённо улыбается и отрицательно качает головой.
Из простыни бабы-Валиных радостных и неинтересных фраз я выхватываю дедушкино гордое: «Такая радость дочку замуж выдавать» – и жмурюсь на секундочку, чтобы сфокусироваться, собраться.
За дочку радуется человек.
Такая фраза хорошая, такая мысль светлая и прекрасная! Если не знать, что где-то там ещё одна дочка живёт, у которой вместо таких вот фраз благостных – прочерк в свидетельстве о рождении.
Я уже несколько лет, каждый раз на этих наших праздниках думаю о том, какая ложь и нахальство собираться вот так семьёй. Уже несколько лет старательно не встречаюсь глазами с дедом: кажется, в этот момент что-то треснет и порвётся, высыплется наружу – то, что мы все тут знаем, а притворяемся, будто нет.
Впрочем, я уверена, что дед не притворяется, деда правда ничего не смущает – ну есть и есть. Есть заначка в шкафчике за унитазом, есть велосипед на балконе, который за всю мою жизнь ни разу не доставали, есть странное родимое пятно на предплечье. Мало ли чего только нет.
Может быть, скажи дед об этом иначе, изобрази хоть толику раскаяния, хотя бы выбери другой день! А он выбрал мамин день рождения. Не выбрал даже, просто в ответ на мою просьбу рассказать о том дне, когда мама родилась, сказал что-то вроде: «Так отмечали на работе, всем отделом гуляли до утра, а через девять месяцев девчонка родилась, весёлая такая». Вот так, одним предложением. Отмечали – родилась весёлая.
Весёлая, говорит, девчонка.
Хорошо, мамы не было, мама выходила куда-то. И мы все, и её немногочисленные друзья, как-то не сговариваясь, перевели, пропустили, промотали. И никто ничего ни тогда, ни потом не слышал, мы ничего не слышали.
Даже бабушка. Особенно бабушка. Как будто её это не касается, как будто он пересказал вчерашний матч, старый анекдот, как будто не о предательстве, не об измене, не о другом ребёнке – просто дождалась, пока перейдут на другую тему, и продолжила ворковать своё «Колюнь».
И все – поморгали и продолжили – салаты жрать, именинницу поздравлять, жить с заткнутыми ушами. Только я теперь даже смотреть на него не могу, как будто это он мою тайну прячет, а не наоборот.
– Катя, – Витя обращается ко мне, – мне важно, чтобы ты знала, – откашливается, берёт салфетку, кладёт салфетку, – это никак не связано с тем, что сейчас ты живёшь у Эммы Марковны. Это никак не связано, – повторяет и, будто не выдержав такой степени человечности, сразу отворачивается. – Баб Валь, котлеты действительно отличные получились, это вы хорошо со свёклой придумали.
Сейчас бы выйти из дома, встретить Яна у подъезда, рассказать всё в деталях, от Витиных реверансов до свекольных котлет… Только вот мы два дня уже не разговаривали.
А котлеты и правда вышли удачные, хоть на свадьбе подавай.
У ворот школы при моём приближении замолкает стайка подростков – ещё не старшеклассники, но уже считают себя очень взрослыми, самый неприятный возраст. Одну девочку я знаю: у меня в классе её младший брат – и она часто заходит после уроков, иногда даже приглядывает за классом, если мне надо отойти.
– Даша, привет.
«Здравствуйте, Екатерина», – будто ждали приглашения, первого шага с моей стороны: здороваются все, не хором и не по очереди, дробя, перемешивая, взбалтывая оба слова на пять невзрослых голосов.
