никого нельзя убивать.
– Ну да, так Будда учил. В Индии. Там руку протяни – и в нее упадет банан. А потом буддизм распространился среди скотоводов – в Тибете, например… Или, вот, взять Монголию – там во многих районах, кроме молока и мяса, вообще другой еды почти не было. И что им было делать? Я, правда, читал, что в Тибете скотоводы не режут скот, а довольствуются теми коровами, которые свалились с обрыва и погибли. Но я сильно подозреваю, что они им помогают свалиться… Ну коровы ладно, они молоко дают. А бычков тибетцам куда девать? И буддизм, соответственно, под это подстроился. А заодно оброс кучей всяких ритуалов и обрядов. Будда бы в ужас пришел, если бы увидел, во что превратили его лаконичную идею ухода от мирской суеты.
– Это со всеми религиями происходит. Христос не говорил и сотой доли того, чему сегодня учит христианство. Все эти службы, молитвы, песнопения, свечи, иконы, исповеди, попы…
– А с другой стороны, если бы всего этого не было, нормальный человек вообще бы о религии не думал. Потому что нормальному человеку надо вкусно пожрать в ритуальных целях, хотя бы иногда. Ну все эти разговления, куличи, яйца… А еще ему нужно, чтобы было красиво, с музыкой, огоньками и картинками… Представь русскую деревню веке, например, в восемнадцатом. Стоит груда покосившихся изб, и размокшая дорога между ними идет, и жрать особо нечего. Многие там будут задумываться о Царствии Небесном? А пришел человек в церковь – там красиво: позолота, акустика, ладаном пахнет… Иначе его туда фиг заманишь… А чисто духовные радости, без позолоты, – это всегда для сумасшедших вроде нас.
– А что, красивое пение, иконы, радующий глаз интерьер – хотя бы и с позолотой – это не духовные радости? – возразила Ирина.
– Черт его знает… Ну да, религиозная музыка, конечно, относится к духовным радостям. Но я имел в виду радости другого порядка – то самое Царствие Небесное, о котором говорил Христос. Или нирвану, о которой говорил Будда. Ну или просветление даосов. Их ведь не достигнешь через удовольствие, хотя бы ты всего Моцарта и Баха переслушал. Музыка услаждает слух. Христос не к музыкантам пошел, а в пустыню и сорок дней голодал; и Гаутама бросил свой дворец, променял музыкантов на аскетов и тоже голодал. Если бы они музыку слушали да позолоту созерцали, думаешь, они бы стали тем, чем стали? Музыка – это все-таки полумера, я уж не говорю о позолоте. Это красиво, и нормальному человеку помогает стать чуть-чуть возвышенней. Но тем, кто хочет настоящего духовного преображения, нужно не услаждать слух и зрение, ну или не только услаждать. Им нужны более жесткие и жестокие вещи. Нужны страдания, нужен риск… Ну что я тебе объясняю! Ты ж сама пошла сначала на порогах биться о камни и в ледяной воде полоскаться, а потом и вовсе на ледник полезла. Ты ж вроде не мазохистка… А все-таки ты получаешь от этого радость. И пожалуй, это именно духовная радость, потому что физически тебе холодно, больно, трудно… Я когда говорил про чисто духовные радости, я имел в виду, например, то, что мы испытываем в горах.
– Ну, знаешь, в горах красивее, чем в любом храме. Вспомни рассвет на леднике! Кроме того, почти все, что мы здесь имеем, завязано на материальные вещи. Ну вот когда мы возле трещины пили медовуху из горла – одна из лучших минут. А какой дивный вечер был у нас вчера, когда мы высохли и поели…
– Такие вещи делают счастливыми только психов.
– Вроде нас с тобой, да? Каждому хочется считать, что он особенный, и мы с тобой не исключение.
– Но мы же правда особенные, – засмеялся я. – Уж ты точно особенная, можешь мне поверить. У тебя нос до сих пор в саже, со вчерашнего вечера, хоть ты и купалась. А ты даже в зеркальце не посмотрелась ни разу.
– Ой! – пискнула Ирина и полезла в палатку за пудреницей.
Воспоминание Женьки Арбалета
О дряни
Не знаю, что вы обо мне подумаете, но однажды дождливым летним днем на леднике Уллучиран я бил женщину. Бил по лицу. И это не было символической пощечиной – я в кровь разбил ей губы, и у нее потом несколько дней оставались синяки под глазами. И я ни разу об этом не пожалел.
Есть у меня один знакомый, Павел Сергеевич. Мужик под шестьдесят, в каком-то НИИ работает, жена, дети, внуки, камни в почках… Но когда-то он в горы ходил, еще студентом, и у него это типа лучшие воспоминания юности… И вот он решил собрать старую команду и снова пройти один из прежних маршрутов – ну, что попроще… Наметил стать в Приэльбрусье, на поляне Эммануэля, пожить там дня четыре, потом подняться до «Аэродрома», пересечь ледник Уллучиран, пройти перевал Балк-Баши и спуститься вниз, на минеральный источник Западный Джилысу. Но из старой команды он почти никого не нашел – только одного, по имени Виктор. Зато напросились случайные люди – абсолютные чайники: какие-то тетки из его отдела, подруга жены, племянник, невеста племянника… Что Павел Сергеич, что Виктор – оба уже лет тридцать по-серьезному в горы не ходили, а то и больше, – не помнят ни как узлы вязать, ни как страховку ставить. У обоих проблемы со здоровьем, у некоторых теток – тоже… Короче, Павел Сергеич мне предложил эту группу возглавить, чтобы у них хоть один нормальный горник был. Он сказал, что всю подготовку берет на себя – в смысле, продукты, палатки, транспорт… Я только тогда начну руководить, когда мы доедем до места. А на билеты и еду для меня они скинутся. Ну это часто так делается: руководитель похода идет на халяву, потому что на него ложатся все хлопоты. А мне даже и хлопотать не надо было – только проверить оборудование, какое они с собой брали, и потом, уже в горах, принимать решения, связанные с безопасностью. А так – в смысле жратвы, вечерних развлечений, дежурств и морального климата – это они сами разберутся. Ну я согласился – почему бы и нет… Меня, конечно, смущало, что там в основном новички шли, но новички ведь тоже люди. Они совсем не обязательно слабаки и дебилы. Особые надежды я возлагал на Павлова племянника, Игоря, и на его девушку, Кристину. У нас было общее собрание перед походом, и они мне показались крепкими ребятами – физически крепкими. Кристина, правда, была полновата и накрашена как распоследняя… И стразы на ее майке так переливались, что меня аж затошнило, как будто я дешевых леденцов объелся. Не люблю, когда девчонки строят из себя шлюх в ситуации, когда уместнее строить из себя туристов. Но я так подумал, что какая мне, на фиг, разница, что она из себя строит, лишь бы она рюкзак несла и веревку держала… И ей, и Игорю лет под тридцать было, как и мне, а остальным – гораздо больше. Всего нас десять человек набралось.
Проблемы начались уже в поезде. Эта команда накупила продуктов по спискам, которые им Павел Сергеич раздал, и многие так и пришли с кульками, потому что в рюкзаки все не влезло – правда, они и паковаться-то грамотно не умели. Да еще Павел с Виктором приволокли целый мешок всякого общака: веревки, системы, карабины, ледорубы, котелки, примусы, баллоны с газом… Короче, стали мы это барахло и жратву распределять и по рюкзакам рассовывать, потому что все, что мы в первые четыре дня не съедим, нам придется дальше волочить по ледникам и осыпям, а руки должны быть свободны. Ну и сразу выяснилось, что у Кристины городской рюкзачок – такой, с каким люди в магазин за хлебом ходят, или чуть побольше. Я вообще не понял, как это… А Игорь сказал, что у него большой рюкзак и он спальник и шмотки Кристины к себе упаковал. Их-то он упаковал, но из общих вещей он уже ничего не мог взять. Он же еще нес их с Кристиной четырехместную палатку с большим пологом. Это вообще было сумасшествие, но я заранее не отследил, а теперь было поздно что-то менять. Короче, я сам пытался засунуть ему в рюкзак
