Трещина - Олег Ивик

несколько банок тушенки, но у меня не вышло – туда уже ничего не лезло. Тогда я приторочил ему снаружи мешок с разным кухонным барахлом. Я хотел и Кристине что-то приторочить, но она подняла такой визг, что я сразу сдался. И мне пришлось упаковать все, что не влезло, в брезентовую сумку – потом я так эту сумку и нес. На спине – переполненный рюкзак, в одной руке – палка или ледоруб, а на боку, под второй рукой, – сумка. А куда ее деть? Я же вроде самый опытный, да еще и руководитель, да еще и на халяву… Потом, когда жратва понемногу съедалась, я распихивал теткам, в их пустеющие рюкзаки, все, что в этой сумке лежало. И они стонали, но брали, хотя этим теткам было кому за сорок, кому за пятьдесят, а одной, Валентине, даже шестьдесят пять (она, правда, была туристкой, но водницей, а водники тяжелые рюкзаки таскать не привыкли). Павел с Виктором ничего не могли у меня взять: их рюкзаки были забиты снарягой и общими палатками… А Кристина так и шла налегке… Тетки между собой шушукались, но вслух ничего не говорили, потому что их особо в горы не звали, они сами напросились и свое место знали. Павел Сергеич тоже молчал, потому что Игорь – его племянник… Ну да ладно, это их проблемы, а у меня спина от лишних десяти килограммов не развалится.

Мы приехали в Кисловодск и довольно долго сидели там на рюкзаках, пока Павел Сергеич искал машину. Потом мы загрузились в уазик, и сначала он нас повез почти по равнине. А потом на этой равнине вдруг показалась огромная двуглавая гора, покрытая снегом, и все страшно заволновались и обрадовались – даже я, хотя я это тысячу раз видел и дважды поднимался на Эльбрус… А дорога шла все вверх и вверх, деревья стали пропадать, вокруг расстилались горы, покрытые ровными зелеными лугами, и кое-где водопады виднелись – им тоже все очень радовались. Но радоваться мешало то, что жутко хотелось есть. Жратва у нас была упакована в рюкзаки, а рюкзаки свалены в кучу на задних сиденьях, и оттуда было уже ничего не вытащить. И вдруг уазик наполнился запахом огурцов и копченой курицы. Все завертели головами – а это Игорь с Кристиной открыли ее маленький рюкзачок, расстелили на коленях салфетки и прекрасно позавтракали, глядя на горные пейзажи… Я, честно говоря, такого раньше не видел. Ну бывает, кто-то берет в поход что-то вкусное и жрет один в своей палатке. Но чтобы вот так, при всех… Мы ж вроде одной командой шли, Павел Сергеич им родственник, остальные – его друзья. Только я посторонним был… Но это вообще не мое дело, кто там чего жрет в их команде, и я смотрел в окно и любовался Эльбрусом и пейзажами, потому что они того стоили.

А потом мы приехали на поляну Эммануэля. Она так названа в честь русского генерала Георгия Эммануэля, который в начале девятнадцатого века руководил экспедицией на Эльбрус. На скале, рядом с местом, где был его лагерь, до сих пор висит памятная плита. А мы метрах в ста остановились. Но это только так называется – поляна. А на самом деле это огромное плато, километра примерно полтора на два. Оно лежит на высоте двух с половиной тысяч метров. Деревьев здесь нет и кустов нет, а есть зеленая трава. В это время года – в начале августа – все покрывают какие-то мелкие желтые цветы вроде сурепки и лютиков сразу, чуть не в пояс высотой. Вдали возвышается Эльбрус, а если спуститься по тропе, там бежит река Кызылкол, в ней можно брать воду. По ее берегам выбиваются из-под земли маленькие источники с нарзаном. А если пройти километра два, там устроены нарзанные ванны и целый лагерь для матрасников, которые приехали оздоравливаться: какие-то фургончики, палатки, халабуды, киоски – короче, всякая фигня. Но мы стали в месте, откуда этой фигни не было ни видно, ни слышно, – только желто-зеленая равнина, окруженная горами, и Эльбрус с его снежными шапками.

Короче, мы выгрузили рюкзаки из уазика и принялись разбивать лагерь. Павел Сергеич с Валентиной ставили палатки – у нас две палатки было на восьмерых. Игорь с Кристиной поставили третью палатку отдельно, подальше от всех, – ну это понятно, у них любовь… Виктор полез за примусами и газовыми баллонами, потому что все хотели чаю. Тетки расстелили кусок полиэтилена, заменявший скатерть, и что-то на нем начали резать, намазывать, раскладывать. И сюда же народ поскидывал, что у кого осталось из поезда, – в поезде мы общего стола не устраивали, потому что были разбросаны по всему вагону. Тетки все эти остатки колбас, яиц и огурцов тоже пристраивали на бутерброды. Ну а я взял котелки и побежал к реке за водой. А когда вернулся, увидел, что все хлопочут, тетки делают бутерброды, а Игорь с Кристиной пристроились рядом и эти бутерброды поедают. Съедят по одному – берут по второму и жрут дальше. И какими-то помидорами закусывают из своего кулечка. А тетки сидят, насупившись, и молча мажут паштеты на хлеб… Но скоро чай закипел, все к столу подсели, выпили по глотку водки в честь приезда, и как-то стало весело и пофиг… Кроме бутербродов, к чаю было общее печенье и не доеденные в поезде сладости, какие народ повываливал. Но Кристина свой кулек с дорогими конфетами положила не на стол, а на траву рядом с собой, и они с Игорем эти конфеты сами ели. То есть, если бы кто-то потянулся и взял оттуда конфету, они бы, конечно, сделали вид, что так и задумано, но никто не потянулся, и они весь кулек сожрали. Мне эти конфеты были на фиг не нужны, но совсем противно стало… Я, честно говоря, не знал, что так бывает. Но я ведь здесь вообще на халяву был, и не мне решать, кто и как должен есть. Тем более что это не моя компания, и к безопасности, за которую я отвечал, это вроде отношения не имело… Я тогда так думал, что не имело…

Мы четыре дня стояли на поляне Эммануэля и каждый день ходили в радиалки – к разным водопадам, источникам и прочим красивым местам. Там было довольно-таки безопасно, но я следил, чтобы народ не совался куда не надо. Ну и рюкзак со жратвой и всякими ковриками тоже я носил – а кто еще? По вечерам я проводил тренировки – заставлял всех надевать страховку, связывал их веревкой и гонял по поляне, делая вид, что это ледник. А один раз научил спускаться по отвесной скале – там было-то всего метров пять, но народ очень волновался, а потом очень гордился. Ну, кроме Павла и Виктора, конечно, – они это когда-то умели и сейчас легко проделали. Кристина тоже справилась и очень мило поблагодарила меня… Скоро я привык к своей новой команде и как-то привязался к ним, даже к этой парочке.

На третий день выпало дежурство Игоря и Кристины, но оно прошло довольно бескровно, потому что и утром и вечером шел дождь, а если дождь, то принято, чтобы все помогали дежурным. Поэтому дежурства не получилось, а было общее столпотворение на кухне, и все сделалось само собой.

На пятый день мы сняли лагерь и выдвинулись к «Аэродрому» – на северном склоне Эльбруса есть большая, абсолютно ровная поляна, на которой немцы в сорок втором году сажали свои самолеты. По легенде, эти самолеты не имели отношения к военным действиям – просто немецкие мистики искали вход в Шамбалу и думали, что он расположен на Эльбрусе. К Аэродрому ведет тропа, она петляет по склонам и кое-где проходит над обрывом. Там не особо круто; будь я один, я бы с закрытыми глазами прошел. Но мои тетки боялись, и я им велел надеть страховку и связаться. В конце концов, мы никуда не торопились, а лишняя тренировка не повредит. И тут Кристина отказалась становиться в связку. Она заявила, что они с Игорем не желают лететь в пропасть вслед за стариками, у которых не в порядке координация. И они связались отдельно. Это было глупо хотя бы потому, что Кристина точно не удержала бы Игоря. Но она понимала, что он не упадет. Я тоже понимал, что на этой тропе никто не упадет, поэтому не стал спорить. Я шел первым в связке. По-хорошему, последним надо