сдохла и завоняла.
– Фу, Рудь! – воскликнул Коля, наморщив нос. – Оставь свои метафоры. Что делать будешь?
Мы шли вдоль озера, еле уловимо пахнущего тиной, пока я размышлял о Колином вопросе. Он поставил меня в тупик. С одной стороны, хотелось рассказать все отцу, чтобы избавиться от тягостного груза лжи и вины, а с другой – инстинкт самосохранения загорался красным маячком с маркировкой «опасно».
– Надо сознаваться, – вздохнул я. – Рано или поздно он все равно узнает о произошедшем, и лучше от меня, чем от других. Боюсь, что Александр Иваныч протрындит. Этот черт все сделает, чтобы свой зад прикрыть.
Коля сочувственно вздохнул.
– Ты только не тяни с этим. Всеволод Андреевич – человек нервный. Лучше его как-то подготовить.
– Что-нибудь придумаю. Пока в голову, правда, ни черта не лезет.
Коля остановился и притянул меня к себе, крепко, по-братски обняв. Он с детства меня поддерживал. Опять кольнул стыд: надо же было его так обидеть!
– Если что, двери моего дома для тебя всегда открыты, – напомнил он, и я благодарно ткнулся носом в крепкое дружеское плечо.
* * *
Помирившись с Колей, домой я ехал веселым: в машине громко играло радио, и оно перекрывало даже телефонные звонки. Только припарковав автомобиль в гараже, я обратил внимание, что Ира набирала меня семь раз. Обычно она звонила один, а я потом ей перезванивал, но эта настойчивость заставила меня напрячься. Связываться с ней уже не было смысла.
Дома точно были все. Ключи от отцовской машины небрежно валялись на ключнице, Ирины ботинки аккуратно стояли у обувницы. Я скинул кроссовки и прошел в гостиную. Папа сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и читал «Шахматный вестник», кем-то любезно ему принесенный.
– Наша редакция от всей души поздравляет российского гроссмейстера Виталия Бойко и французского международного мастера Кристофа де Лакруа с возможностью сыграть в турнире претендентов и побороться за звание чемпиона мира по шахматам. Не можем не отметить и подающего надежды российского международного мастера Рудольфа Грозовского, который неожиданно для всех выбыл из Кубка мира в одной шестнадцатой финала.
Ледяной голос отца отлетал от стен, эхом раздаваясь в мраморной гостиной, давившей своим каменным видом. Иры видно не было. Я стоял посреди комнаты, утонув ступнями в колючем ворсе персидского ковра, и боялся поднять взгляд на отца.
– Как это понимать? – Он с силой захлопнул журнал.
– Я…
Отец меня не перебивал, но я не знал, что сказать.
– Ну? – требовательно протянул папа, поднявшись с кресла. – Чего молчишь? Сказать нечего?
Он подходил ко мне, а я стоял на ковре, как приклеенный, будучи не в состоянии двинуть ни правой, ни левой ногой. Он, как хищник, кружил вокруг меня, сжимая в руках толстый глянцевый журнал с шахматистами на обложке.
– Оказалось, что мой секретарь тоже следит за твоими успехами, а я с ним поделился новыми достижениями. Правда, «Шахматный вестник» рассказал ему другое!
Папа размахнулся. Я не успел увернуться – журнал хлестнул меня по лицу сначала с одной стороны, потом с другой, и я всхлипнул. Отец, сжимающий шахматное издание, замахнулся снова, но я выставил руку вперед.
– Не трогай меня… – пробормотал я, чувствуя, что мои губы еле шевелятся. – Пожалуйста, не трогай, я испугался тебе рассказать правду.
Он ударил меня журналом по руке, и я тут же спрятал ее за спину. Правда, не ожидал, что в следующее мгновение его тяжелая ладонь хлестнет меня по горящей от прошлого удара щеке. Наотмашь отец ударил меня еще раз, и из разбитого уголка губы засочилась кровь. Я слизнул ее языком, едва его не прикусив.
– Думал, можешь мне врать? Выставлять идиотом перед всеми? – Он медленно цедил слова, и они погружали меня в кромешный ужас. Обычно, когда отец злился, он начинал кричать. Сейчас же его спокойный тембр вынуждал меня пятиться все дальше, заламывая в испуганном изгибе брови.
– Не трогай, – взмолился я. – Пожалуйста, не на.
Он ударил меня прямо по губам сначала раскрытой ладонью, потом ребром, и второй удар разбил мне рот в кровь. Густая красная жидкость с сильным привкусом соленого попала на язык и десну, потекла по подбородку.
– Хва-тит… – опухающими, лопнувшими губами неразборчиво пролепетал я.
Папа не слышал. В такие яростные моменты он ничего не воспринимал, но раньше мне никогда не было настолько страшно. Его глаза казались неживыми: в них застыла холодная поволока бешенства, и отец вряд ли разбирал, кто перед ним стоит.
– Ты бессовестный, бездарный лгун! Если бы у меня в детстве была хоть часть того, что имеешь ты! – кричал он. – Если бы хоть одна возможность!
Я пытался защититься. От следующего удара прямо в ухо и пронзившей голову боли я упал на ковер и закрылся руками, свернувшись в позу эмбриона. Слезы потоком текли по лицу, смешиваясь с кровью, а с губ то и дело срывался слабый скулеж о пощаде вместе с постанываниями от боли.
Персидский ковер я заляпал пятнами крови, отчего бежевый ворс стал местами грязно-розовым. Сначала я пытался умолять отца, но потом тихо подвывал, пока он в очередной раз пинал меня в спину.
– А у тебя есть все! Деньги! Шмотки! Турниры! Страны! Все, что ты хочешь! – Каждое его слово сопровождалось пинком. – А ты, поганец, пользуешься всеми благами и еще смеешь врать! Дрянь такая!
Упав на пол, я сразу капитулировал, и от моей слабости отец совсем слетел с катушек. Его гнев заполонил собой все пространство гостиной, он ощущался и физически, и витал в воздухе. В пространстве повис запах крови, пота и моих солоноватых слез.
Только сейчас до моих ушей долетело, как надрывался лаем Рэй, запертый где-то наверху. Попытавшись сосредоточиться на этом звуке, я зажмурился, но боль прошивала вдоль позвоночника, а улизнуть из-под ног отца было некуда. Я вздрагивал, сжимаясь все сильнее, защищая руками голову, но в основном удары приходились по спине и коленям, которыми я пытался прикрывать живот. Я больше не просил его прекратить, слова застряли в горле невысказанным, затхлым комом.
– Дед бы тебя уже вообще убил!
Он пнул особенно сильно в область левой почки, и я опять вскрикнул. Из кухни донеслись чьи-то шаги. Показалось, что Ирины, но она затихла так же внезапно, как и появилась.
Наконец он выдохся. Я молился, чтобы это закончилось и его усталость не превратилась во временную передышку. Он хрустел пальцами, разминая их, а я даже не дышал, застыв в одном положении.
Боль расползалась с растущей силой по всему телу – от макушки и до кончиков пальцев ног. На спине я до сих пор
