рявкнул я, мотнув головой. – Мы можем у тебя остаться? Это Рэй… Он самый добрый доберман в мире. Пожалуйста, я без него не могу.
– Конечно, – с готовностью сказала Ульяна. – Туда я тебя точно больше не отпущу. И Рэй пусть остается.
Губы Ульянки коснулись моего лба в легком поцелуе, а сам я привалился к ее теплому плечу. Мой оборванский вид резко контрастировал с ее теплой светлой пижамой, на которой остались грязные кровавые следы.
– Хорошо все будет, – успокаивающе шептала она, поглаживая меня по спутанным волосам. – Успокаивайся давай. Не дрожи. Здесь он тебя точно не найдет.
– Он знает все, – промямлил я, чувствуя, как веки смыкаются сами собой. – О проигранном турнире. Он все равно не даст мне жизни.
– Слушай, я его не боюсь. Будешь жить тут. А мне он кто? Будет лезть – заявлю в полицию. И тебе было б неплохо, Руденька, сделать то же самое. Живого места же нет. Надо вызвать врача. Как ты еще только доехал… – причитала она.
– Не надо врача. И полиции тоже. Ничего не надо, я просто хочу забыть это все… Пожалуйста, Ульян, давай без этого.
Она тяжело вздохнула.
– Хорошо. Я сейчас найду тебе что-нибудь переодеться, а потом отведу в душ.
Вспомнив про деньги, я вытащил их из кармана. Красные банкноты, перетянутые резинкой, бесшумно упали на деревянную дешевую тумбочку. Ульяна изумленно вытаращилась на них – там было минимум тысяч триста.
– Ты их украл?..
– Будем считать, это мои отступные за то, что я не пошел в полицию.
Глава 16
Ночью поднялась температура. Я лежал на мягком матрасе, оказавшемся непривычно пружинистым. Тело болело, и ворочаться с бока на бок было трудно. В области поясницы все ныло, кости выкручивало, суставы ломило. От тела исходил жар, и простыня намокла от пота. Ульяна накрыла меня одеялом, но оно соскользнуло на пол: я скинул его, мучаясь в тревожной, вязкой дремоте.
– Может, все-таки врача… – взволнованно пробормотала Ульяна, потирая усталые, покрасневшие глаза.
В комнате горела только ночная лампа, стоявшая на прикроватной тумбочке, и света ее хватало ровно настолько, чтобы освещать мое измученное избитое лицо. Ульяна мягко гладила меня по спутанным волосам, еще не высохшим после с трудом принятого душа. Рэй скрутился возле кровати с моей стороны и недоверчиво поглядывал на Ульяну.
– Не надо врача, – отмахнулся я. – Это от стресса. Температура упадет к утру, вот увидишь. А через неделю бегать буду.
Ульяна скривила губы и покачала головой.
– Сомневаюсь… Ребра точно сломаны. – Она плавно скользнула пальцами вдоль моих ребер, и я тихо зашипел. Ее прохладные руки на моей горячей коже ощущались как обжигающе-ледяные. – Надо в травмпункт, ну, послушай ты меня.
– Прекрати, – шикнул я. – Ни к какому врачу я не поеду. Само пройдет.
За окном начинал заниматься рассвет, но ни я, ни Ульяна до сих пор не сомкнули глаз. Мне от боли не спалось, от температуры то в жар бросало, то в колотящий озноб. Ульяна все время держала меня за здоровую руку, переплетя наши пальцы. Она поглаживала большим пальцем тыльную сторону моей ладони.
В висках пульсировало, усталость съедала с головой, но полноценный сон, как назло, так и не шел ко мне. Мыслями я то и дело возвращался к персидскому ковру, искаженному яростью лицу отца и шагам Иры, не вступившейся за меня.
– Ты чего не спишь? – взволнованно шепнула Ульяна. – Так болит?
– Только если внутри. – Я горько усмехнулся. – Мысли спать не дают.
– Спеть тебе колыбельную?
Повернув к ней голову, я слабо и доверчиво кивнул. Губы мои едва улыбнулись – наверняка с замершей на них печалью.
– Гаснут, как фонарики, огоньки последние. [40] – тихо начала она, мелодично, нараспев вытягивая каждую ноту, и я даже не подозревал, что ее низкий бархатистый голос может звучать настолько красиво. – Спят медведи маленькие, спят медведи средние…
Я закрыл глаза, полностью сосредоточившись на Ульянином голосе. Она по-прежнему крепко сжимала мою руку, я некрепко держал ее в ответ, мои пальцы лежали на тонкой молочной коже ее запястья.
– Только самый крошечный жмурит глазки-бусинки. – Она дотянулась, нежно коснувшись ладонью неповрежденной кожи на моей щеке. – Он, как ты, хорошенький и, как ты, малюсенький.
Проваливаясь в сон, я продолжал слышать теплое пение, согревающее меня каждой нотой. Оно успокаивало, ласкало, убаюкивало, и я, почти не шевелясь, задремал. «Гаснут, как фонарики, огоньки последние», – пела теперь Ульяна в моих мыслях, и, поймав этот миг, я сконцентрировался только на нем.
И во сне было хорошо, спокойно.
Я проснулся от запаха овсяной каши и вишневого варенья. Ульяна гремела посудой на кухне, и Рэй ошивался там же: я слышал цокот его когтей по кафелю. Попытавшись приподняться, я тут же зашипел: все тело пронзила острая, мучительная боль, особенно отдаваясь в области ребер и поясницы.
Телефон валялся на тумбочке, экран, покрытый паутинкой трещин, показывал практически двенадцать дня. Во рту пересохло, от вчерашних побоев и усталости подташнивало. Рэй, услышав, что я проснулся, ломанулся в спальню и, не тормозя, запрыгнул с разбегу на кровать своей тридцатикилограммовой тушей. Я вскрикнул, вынужденно подвинувшись на матрасе. Ульяна заскочила в комнату за Рэем.
– Нельзя на кровать… – ахнула она.
– Он приучен. Со мной спал… – виновато пробормотал я. – Извини.
Она поморщилась, но почти сразу ее лицо смягчилось.
– Ладно уж, – вздохнула она. – Не страшно. Он совсем за утро извелся, даже гулять идти не хотел. Но я его выволокла хоть на десять минут… Ну и упрямый он!
– Это точно. – Я тихо рассмеялся и ласково потрепал Рэя между ушами. Тот довольно вскинул морду. – Спасибо, что позаботилась о нем. Слушай, а чем пахнет? – Я мотнул головой в сторону кухни.
– Ты голодный? Не тошнит?
– Чуть-чуть, но я бы перекусил.
– Принесу сюда. Вряд ли тебе стоит вставать.
Мне показалось, что эта овсянка была самой вкусной в моей жизни, хотя Ира готовила ничуть не хуже. За окном сегодня светило позднеапрельское солнце, пригревая лучами сквозь занавески. Я чувствовал это приятное тепло на коже, и даже улыбка волей-неволей появлялась у меня на лице.
– Люблю весну, – признался я, проглотив очередную ложку каши. – А вот лето не очень. Плохо переношу жару.
– А я холод, – рассмеялась Ульяна. – Поэтому зимой впадаю в сплошную тоску. Рудь, мне звонил Александр Иваныч.
– Не хочу ничего слышать о нем. – Я мгновенно нахмурился. – Пусть катится к черту. Из-за него все.
– Ну, он никак не отвечает за такую отвратительную и неадекватную реакцию твоего отца.
– Он знал, что так будет, – сухо сказал я, но, помолчав,
