с крабовым салатом, на тарелке лежали бутерброды со шпротами, в приоткрытой кастрюле остывала тушеная капуста со свиными ребрышками. Только сейчас я понял, насколько был голоден: под ложечкой засосало, и я с ходу потянулся за бутербродом со шпротами. Никогда такого не пробовал, но пахло одурительно вкусно – консервами и чесноком.
Александр Иваныч разлил по бокалам шампанское в советские хрустальные бокалы с причудливыми узорами. Мы чокнулись. Без тоста. Я залпом выпил практически до дна, и Александр Иваныч мой фужер сразу обновил.
Сначала повисло тягостное, немного давящее молчание. Я уплетал салат, гоняя вилкой по тарелке остатки крабовых палочек. Ульяна чинно отделяла мясо от косточки, чтобы нарезать его на куски поменьше. Александр Иваныч молчал, теребя пальцами скатерть.
– Я так перед тобой виноват. Наверное, если б не я, ты бы сейчас к турниру претендентов готовился…
Напрягшись, я устремил взгляд в тарелку.
– Мне не стоило ему звонить. Прости меня.
– Проехали, Александр Иваныч, – вздохнул я. – Серьезно. Извини, что я тебя ударил тогда, в отеле. Не сдержался.
Он усмехнулся.
– Стоило еще сильнее мне навалять, чтоб мозги у старого дурака на место встали.
– Ты же тоже хотел как лучше. – Я сделал глоток шампанского. – Сыграю в следующем сезоне. Кубок мира будет через два года, а пока выйду на первенство России и вернусь к международным турнирам.
Александр Иваныч улыбнулся.
– Планы наполеоновские. На самом деле хотел предложить тебе работу. Ульяна сказала, вы теперь живете вместе…
Я сдержанно кивнул, но посмотрел на него с любопытством.
– Что за работа?
– Хочешь деток потренировать? Я уезжаю, Ульяна тебе наверняка сказала. У меня остаются детские группы в шахматном доме. Платят неплохо, а ты справишься, твоих навыков точно хватит.
– Да я ж не умею с детьми работать… – растерялся я. – Я игрок, а не тренер.
– Давай ты хотя бы попробуешь? Тут, Рудольф, и тебе может быть полезно: ты давно плодотворно не тренировался. А малыши они дисциплинируют, вспомнишь все азы, передашь свои знания.
– Я попробую, – чуть помедлив, согласился я. – Дадите мне контакты? Или, может… как бы… договоритесь там, а я приду?
– За ручку отведу к директору, не боись. – Он легонько ободряюще похлопал меня по плечу. – Послезавтра встретимся у шахматного дома. Ты уже как, оправился? Сможешь играть?
– Александр Иваныч, ему б еще недельку-полторы больничного… – вмешалась молчавшая до этого Ульяна.
– Смогу, – отмахнулся я. – Договаривайтесь.
Глава 17
В шахматном доме недавно начали ремонт и делали его по секциям, поэтому в коридоре постоянно стоял ненавязчивый, но ощутимый запах свежей краски. С наступлением лета учеников стало меньше: все разъезжались то на дачи, то по морям, но некоторые отчаянные ребятишки ходили заниматься все три месяца напролет. В конце мая погода радовала, окна были распахнуты, в результате чего отремонтированные классы быстро проветривались, и никому не приходилось дышать побелкой и пылью.
Александр Иваныч уехал неделю назад, а я с трудом привыкал к детям. На занятия приходило всего по три-четыре человека, но с ними все равно сработаться было нелегко. Первое занятие они привыкали, настороженно навострив ушки, а сегодня расслабились, начав болтать и не внимая моим просьбам замолчать. Тогда замолк я, устало опустившись за учительский стол, и мысленно возвел памятник Александру Иванычу за его колоссальное, непробиваемое терпение.
– Рудольф Всеволодич, а почему вы замолчали?
– Всеволодович, – машинально поправил я, понимая, что шестилетним детям выговаривать мое отчество сложно. – Потому что вы болтаете. Сам я давно выучил шахматную теорию. Зачем мне рассказывать ее детям, которым неинтересно?
– Нам интересно! – возразила девочка со второй парты. – Мы будем слушать.
Я потер переносицу, вздохнув.
– Тогда не болтайте, ладно?
И четыре головы закивали, действительно замолчав. Я подошел к висящей на стене большой шахматной доске с плоскими фигурами на магнитах. Даже с самой дальней парты хорошо виднелась расстановка фигур, а я мог двигать их толстой деревянной указкой, стоя сбоку и не загораживая поле.
– Спертый мат, – объявил я. – По-другому его еще называют матом Лусены… Это такое положение на шахматной доске, когда свои же фигуры мешают королю уйти от нападения.
Я переставил белых ладью, коня, несколько пешек и короля, а потом напал на него конем черного цвета.
– Это называется спертый мат конем. Я раздам вам распечатки, вы дома решите эти задачи, а на следующем занятии проверим, как вы справились. Вам нужно будет поставить мат черными в один ход.
Взяв со своего стола четыре одинаковые распечатки, я раздал их ребятам. Мы с Ульяной весь вечер подбирали задачки, чтобы они были не слишком сложными, но и не простыми.
Звонки не работали, поэтому я ориентировался на время. Занятие длилось сорок пять минут, и малышей пора было отпускать. Я выставил все фигуры на настенной доске в изначальную позицию и показал спертый мат еще раз, надеясь увидеть в глазах юных дарований, что им понятна теория.
– До вторника, – наконец махнул я рукой. – Хороших выходных.
– До свидания, Рудольф Всеволодич, – выбегая из кабинета, прощались со мной ребята.
– Всеволодович, – опять поправил я, правда, класс уже опустел, и я остался наедине с собой.
На рабочем столе лежала книга Хемингуэя «По ком звонит колокол». Я остановился всего на сотой странице: читал медленно и въедливо, потому что совсем к этому не привык. В школе с литературой у меня была беда, хотя отец заставлял читать. Сейчас я приходил к этому сам. У Ульяны дома стоял громоздкий шкаф с книгами, занимавший добрую четверть гостиной, а мне было нечем заниматься, пока я безвылазно сидел дома и восстанавливался. Ребра до сих пор поднывали, но в шахматном доме это чувствовалось не так остро.
Я закурил, подойдя к двери в кабинет и закрыв ее на ключ изнутри. Ветер проникал в просторное, открытое нараспашку окно, своими слабыми порывами разнося запах табака по всему кабинету. Пальцами я огладил стоящую на первой парте деревянную шахматную доску, а потом коснулся фигур: ласково задел ладью, потом коня, скользнул по округлым пешечным головам.
Взявшись за королевскую пешку, я пошел с е2 на е4, вспоминая свой феноменально разыгранный в подростковом возрасте королевский гамбит. С четырнадцати лет я выучил множество новых защит, гораздо более сложных, филигранных, но этот дебют все равно оставался любимым.
Я попытался воспроизвести партию с того турнира на память, переставляя фигуру за фигурой. Эта игра мне уже была неинтересна: я хотел поймать ощущение, которое испытывал раньше, когда кони шли насмерть друг на друга, ферзь точил копье, а король укрывался бегством, стоило мне сделать рокировку.
Воображаемый соперник передо мной играл
