черными. Я сам за него ходил, зная, как играют великие гроссмейстеры. Мне нравилось играть с самим собой. Так хорошо не было ни с кем больше.
– Слон на с4… – бормотал я. – Черные отвечают конем на f6. Белые тогда пойдут конем на а3…
Я ловко переставлял фигуры, съедал черных коней и слонов, а воображаемый противник, играющий моими руками, забирал белые. Партия быстро закончилась победой белых, и на моих губах заиграла усмешка.
Сигарета дотлела до фильтра, а я сделал всего одну затяжку, первую. Пришлось выкинуть окурок, используя бумажный стаканчик из-под кофе в качестве импровизированной пепельницы, и достать из пачки новую.
В шахматном классе пылилось много книжек, и я наобум вытащил одну, с самыми известными партиями великих шахматистов. Наугад открыл страницу. С закрытыми глазами ткнул пальцем в книгу, чтобы выбрать, какую партию я разыграю.
– Ага… Дональд Бирн и Роберт Фишер… [41] – пробормотал я, вглядываясь в мелкие буквы под рисунком с доской. – Тысяча девятьсот пятьдесят шестой.
Я наспех выставил фигуры, как было показано в книге. Предлагалось поставить мат за два хода. Мне пришлось подумать: я склонился сначала над белыми, потом над черными, тронул белопольного слона на доске и поправил черного короля. Затянувшись сигаретой и зажав ее между зубами, я въедливо всматривался в расположение каждой пешки, чтобы понять, где здесь подвох.
– Ну конечно. Ладья. – Я мрачно улыбнулся. – Вот она, родимая.
С любовью я переставил фигуру на с2, зажав тем самым короля между слоном, ладьей и конем. Теперь на какую клетку ни двинулся бы белый король, он все равно оказывался под нападением.
– Гениальный мат. – Я восторженно скинул белого короля с поля. – Черт возьми, надо взять эту тактику на заметку.
Я снова затянулся, присев на парту рядом с шахматной доской. Возможность играть в одиночку в закрытом, чуть обветшалом классе меня даже вдохновляла. Здесь мне никто не мешал, только с улицы из распахнутого окна доносились крики детей и шелестение листьев.
Я опять вернул фигуры в изначальную позицию, но меня прервал телефонный звонок. Мой гаджет был прежним, весь в трещинах, звук негромко шел из динамика, но в тишине класса я все равно подпрыгнул. Высветившийся абонент поставил меня в тупик. Дядя Женя был папиным хорошим другом и по совместительству деканом факультета, на котором я учился.
– Рудька, привет, как дела? – раздался голос дяди Жени в динамике.
– Здрасьте, дядь Жень, нормально… – Я настороженно выдохнул, крепче сжав фильтр сигареты пальцами. И опять затянулся, чуть не подавившись дымом.
– Ты у меня неуспевающий по трем предметам. В университете не появляешься. На экзамен сегодня не пришел… – протянул декан.
С моих губ сорвался тяжелый вздох. Я поудобнее уселся на парте, угрожающе подо мной покачнувшейся, и начал болтать ногами, то и дело ударяясь пятками о металлические тонкие ножки.
– Я отчисляться, наверное, буду, – собравшись с силами, выговорил я.
– Почему, позволь узнать?
– Больше не могу оплачивать обучение, – признался я, – поэтому заеду на днях и заберу документы. Выдадите мне справку, что я там какие-то дисциплины послушал? Может, как-нибудь восстановлюсь.
Дядя Женя замолчал.
– Я перезвоню, – кинул он и отключился.
Университет бросать было жалко. Я там нечасто появлялся, изредка слушал лекции и бывал на семинарских занятиях, до сих пор не запомнил однокурсников в лицо, потому что общаться с ними мне оказалось откровенно скучно. Они смотрели на меня, как на пришельца, только одна девчонка без лишней робости всегда садилась со мной на занятиях. Только ее я и запомнил. Правда, без имени. Она так и была записана в телефоне: «Какая-то девчонка с пар».
Пусть я и нервничал по поводу звонка, но мысли о шахматах все равно брали свое. Я попытался разыграть любимую атаку Маршалла за белых, чтобы потренироваться в миттельшпиле, но здесь мне нужен был реальный соперник, а не вымышленный. Ульяна не подходила: ее вязкая манера игры меня раздражала. Но, может, это было и к лучшему: игра соперников не всегда мне будет нравиться.
«Сыграем дома атаку Маршалла в испанской партии?»
«Если после ужина будут силы, сыграем».
Я цыкнул, закатив глаза. Шансы разыграть вечером испанскую партию стремительно близились к нулю.
Телефон снова зазвонил, и от неожиданности я вздрогнул. Голос дяди Жени на другом конце провода уже звучал не так поучительно, в нем звенели нотки радости.
– Ну ты меня и напугал, – усмехнулся он в трубку. – Твой отец несколько дней назад оплатил следующий год обучения, я же помнил, что видел платежки. Так что давай, подгребай в университет и начинай готовиться к экзаменам. Переводить-то мне тебя надо на второй курс.
Я ошарашенно его слушал. Отец оплатил еще год моего обучения, и, значит, я мог продолжать получать образование. Я удивленно похлопал глазами, пытаясь выдавить из себя хоть слово, но язык не слушался.
– Рудь, ты онемел там от счастья?
– Да… – выдавил все-таки я. – Немножко. Не ожидал.
– Давай приходи завтра в деканат, разберемся со всеми твоими задолженностями и пропусками. Во сколько сможешь?
– Буду в два.
Попрощавшись, дядя Женя опять нажал на отбой. На часах было почти пять, за окном вечерело, офисные работники начинали разбредаться по домам и неровным разрозненным строем шли по той части бульвара, которую было видно из окна. Мне тоже стоило выдвигаться. Если ремонтники уйдут раньше меня, то закроют здание, и я окажусь здесь запертым на всю ночь.
Я быстро закинул в рюкзак книжку с интересными партиями и телефон, схватил свою пепельницу из бумажного стаканчика, чтобы уничтожить на улице улики, и юркнул к двери. В коридоре никого не было, классы тоже пустовали. Запах краски уже так въелся в мои обонятельные рецепторы, что глоток свежего теплого воздуха на улице стал спасением от надвигающейся головной боли.
Стаканчик я выкинул на бульваре в ближайшую урну, а потом достал наушники. Хотелось немного прогуляться перед тем, как сесть за руль. То ли от запаха краски, то ли от сигарет, то ли от последних новостей меня немножко повело.
– Рудольф! – услышал я знакомый голос.
И, обернувшись, замер как вкопанный, будто заяц, на которого навели дуло ружья.
– Рудольф, давай поговорим.
– Уходи.
– Давай не устраивать сцен посреди улицы. Сядем в машину, мы же взрослые люди.
– Не приближайся ко мне!
Отец остановился. Он стоял в легком рабочем костюме с чуть ослабленным галстуком, в руках крепко сжимал какой-то пакет. Папа столько раз после избиений смотрел на меня виноватыми глазами, что теперь я не верил ни единому слову.
– Выслушай меня, – попросил он, склонив голову влево. Он всегда так делал, когда
