чувствовал за собой вину. – Пожалуйста, дай сказать. Я сорвался.
– Ты чуть не убил меня, – напомнил я. – Просто избил до полусмерти.
Он попробовал сделать шаг ко мне, но я тоже шагнул назад, едва не оступившись. Из отцовской машины на нас смотрел водитель, почти не отрывая взгляда.
– Я жалею, – пробормотал он. – Ты же мой сын. И… Господи, да я сам не могу понять, что на меня нашло.
– На тебя это находило всегда, не замечал?
– Я работал и продолжаю работать с терапевтом, – вздохнул отец. – Иногда это не дает ничего. Иногда становится легче. Я ужасно на тебя разозлился, но мне действительно нет никаких оправданий.
Едва сдерживая рвущуюся наружу злость вперемешку с жалостью, я попятился от него дальше.
– Уходи, – опять потребовал я, но голос мой звучал как-то неуверенно. – Или я сам уйду!
Я развернулся было, чтобы уйти, но отец попросил меня остановиться. И я действительно встал, чувствуя себя никчемным, не имея сил просто уйти и бросить его посреди улицы одного.
– Ты теперь тут работаешь? – с робостью поинтересовался он. – И как тебе, нравится младшее поколение учить?
– Нормально, смышленые, – процедил я.
– Возьми хотя бы это, – попросил папа, протянув мне пакет. Я опасливо покосился на него, но отец в два уверенных шага оказался рядом со мной и сунул мне его в руки. – Это телефон, который я разбил. Не будешь же ты с треснувшим ходить.
Мои пальцы будто сами по себе сжали плотный полиэтилен пакета.
– Мне не надо ничего…
– Давай бери, – отмахнулся он. – Возвращайся домой, Рудь. Пусто там. Без тебя, без Рэя.
– Мне и здесь хорошо, – покачал я головой. – Не могу тебя простить. И видеть не хочу. Как ты. Как у тебя только наглости хватило сюда прийти? Опять влезть в мою жизнь? Ты ничем не отличаешься от деда, ты такой же.
Я задыхался, слова лились тихим угрожающим потоком. Отец побледнел и сделал шаг назад к машине. Я не стал договаривать – развернулся и пошел прочь, изо всех сил стискивая в руках подарок, от которого мне стало тошно. Ненависть к телефону, к отцу и к себе меня затопила.
И только сев в машину, я до красноты отлупил себя по щекам, пытаясь прийти в норму. На лице вспыхнули жгучие следы, а боль заглушила душевный раздрай.
Глава 18
Когда я приехал домой, Ульяна еще не вернулась. Я разрывался на части от жалости к себе, сочувствия к отцу и возникшей внутри, волнами поднимающейся ненависти, которой раньше не испытывал, и она была для меня в новинку. Я словно пробовал на вкус, что значило кого-то по-настоящему ненавидеть.
Дома было пусто. Рэй поскуливал у двери, скребя лапами по косяку, и первым делом я взял в руки поводок. Мне хотелось пробежаться, чтобы ветер бил в лицо, безжалостно хлестал по щекам, отрезвляя и возвращая в чуждую мне реальность.
– Ну что ты, хороший мой? – Я почесал Рэя за ухом, а он доверчиво прижался к моей ноге, пока спускались в лифте. – Здесь тебе не такое раздолье. Прости, все наладится.
Я присел перед псом на колени, и он доверчиво лизнул меня прямо в нос. Я слабо улыбнулся. Лифт оповестил о том, что прибыл на первый этаж, и мы вышли из кабины и спустя пару секунд из парадной.
К вечеру похолодало, ветер словно пробирался под кожу, будто щекоча изнутри. Поежившись, я засунул в уши наушники. Мне хотелось расслабиться, выпустить пар, освежиться – сделать что угодно, только бы не думать о молящем, просящем простить взгляде отца. Я жаждал закрыть глаза и забыть, переключить свои мысли на что угодно, кроме него. Ненавидел себя, злился сам на себя, замерев на пороге парадной, но Рэй вывел меня из оцепенения громким лаем.
Я побежал. Сорвавшись с места, рванул по тротуару мимо охнувших прохожих, и собака понеслась рядом. В легких сдавливало, бегать я не привык: никогда не отличался хорошей физической подготовкой, обычно вместо занятий физкультурой в школе играл в шахматы. Грудная клетка разрывалась, сердце бухало, я не видел себя со стороны, но был уверен, что щеки у меня горели. На лбу выступил пот, футболка на спине тоже взмокла, и от ветра становилось холоднее. Но я несся вперед, пока окончательно не выдохся и не плюхнулся на поребрик в неизвестном мне месте.
Собака загнанно дышала рядом, усевшись у моих ног и высунув длинный розовый язык. Я уткнулся лбом себе в колени, обняв их руками. От сдавливающей боли тянуло все: легкие, грудную клетку, даже горло, и воздуха мне не хватало, поэтому я судорожно хватал его ртом.
– Вы в порядке? – послышался рядом девичий голосок.
Я мутным взглядом скользнул по его обладательнице.
– Да. Не рассчитал с тренировкой.
Мне казалось, от выброса энергии и адреналина злость должна пройти, но она только сильнее роилась внутри, скапливаясь за грудиной, и так отчаянно рвалась наружу. Обида не прошла, хотя я так надеялся от нее избавиться. Мы с Рэем спокойно брели домой: что я, что он выбились из сил. Мимо проезжали велосипедисты, шли мамы, толкая коляски перед собой, проносились курьеры с огромными коробами для доставки еды на спине, а я не замечал никого вокруг.
Надо было сосредоточиться на шахматах, прийти домой и сыграть атаку Маршалла, чтобы развеять все свои сомнения и начать готовиться к осенней череде турниров. Я планировал съездить в Будапешт, Дрезден и Париж, чтобы опять заявить о себе на мировом уровне. Больше нельзя было оплошать.
Я бежал так, что не запомнил дороги, и поэтому мы с Рэем шли по памяти, по едва знакомым пейзажам наугад, с трудом вспоминая улицы и номера зданий. В конце концов мы нашли нужный дом, поднялись в до сих пор пустовавшую квартиру, и я тут же кинулся к шахматам. У Ульяны на комоде стояла простенькая шахматная доска, фигуры на которой всегда стояли ровно, будто бы их не трогали. Зажав подожженную сигарету в зубах, я развернул фигуры к себе белыми и только сейчас заметил, что у короля была отломана верхушка. От такого небрежного отношения к фигурам покоробило, и я поморщился. Все были на месте, только у короля была отломана верхушка, и меня скривило от такого небрежного отношения.
Даже не переодевшись в домашнее, я стянул доску на пол и склонился над фигурами, выдыхая дым. По комнате с плотно закрытым окном и летней духотой табачный запах расползался быстро, поглощая свежий воздух. Но я не чувствовал, нервно стряхивая пепел
