прямо на пол.
– Королевские пешки… – бормотал я. – Белая пешка на е4… Черные отвечают пешкой на еб…
Белый конь на f3, черный – на с6 – классическое начало испанской партии, которое должно было перерасти в красивую контратаку для черных, и они бы отбивали любое поползновение белых напасть на короля. Атака Маршалла казалась мне красивым, изысканным дебютом для возвращения к шахматной карьере. Я закурил еще одну, развивая черные фигуры на ферзевом фланге, и за вымышленного соперника переставлял белые.
Но сейчас комбинация не поддавалась. Мне хотелось провести виртуозную атаку черными, но я увидел прореху в защите. Пришлось перебросить все силы на развитие чернопольного слона: я потерял коня, а ферзь разбил блок из выставленных пешек. Разозлившись, я стукнул кулаком по доске, и все фигуры скатились с нее.
– Черт, черт, черт! – процедил я, раздраженно долбанув раскрытой ладонью по полу. – Еще раз.
Злило все. Перед глазами до сих пор стоял отец, подарок которого валялся на полу в коридоре; в мыслях представлялось фееричное возвращение в шахматный мир после фиаско на Кубке мира, но фигур я не чувствовал. Здесь я не мог сосредоточиться так же хорошо, как в шахматном классе. Рэй завороженно следил за фигурами, пока я расставлял их на доске.
– Ничего-то ты не понимаешь, – с усмешкой сказал я, покосившись на собаку.
И все по-новому: королевские пешки первыми шагнули друг к другу, ударив копытами, выскочили кони. В этот раз я пытался учесть все: оборону на королевском фланге, развитие слонов на ферзевом, и даже объявил белым шах. Все шло неплохо до тех пор, пока я не увидел у белых возможность поставить мат за два хода, и черным закрыться оказалось нечем: все ушло в нападение, внезапно оказавшееся бесполезным.
Атака Маршалла не давалась. Ни со второго, ни с третьего, ни с четвертого раза. Хотелось позвонить Александру Иванычу, способному найти выход из самой трудной шахматной ситуации, но рука так и замерла над телефоном, не решившись набрать этого абонента.
Внутри прострелила ярость, застелив перед глазами мир красным, и я швырнул шахматную доску прочь, зажмурившись. Фигуры с грохотом рассыпались по ламинату, покатившись в разные стороны, и через секунду послышался громкий звон. Доска, отлетая, случайно задела небольшой стеклянный стеллаж, который покачнулся и с треском повалился на пол. Я распахнул глаза. Осколки от полок разлетелись по всей комнате; фоторамки, упавшие вместе со стеллажом, разбились; из керамических гжельских статуэток мало какие остались целыми. Доска одиноко валялась посреди осколочного стихийного бедствия, а я, глупо хлопая глазами, пялился на случившееся.
– Черт… – прошептал я. Из-за грохота я даже не услышал, как в замке повернулся ключ.
– Господи! – воскликнула Ульяна, ступив в спальню. Она сначала осмотрела пол, а потом кинулась ко мне. – Ты не поранился? Что тут случилось? Как так вышло?
Она схватила меня за ладони, осматривая на наличие порезов, но я вырвал руки. Стыд от своей несдержанности, раздражение из-за невозможности сыграть чертову испанскую партию поглотили меня почти целиком.
– Отстань, – бросил я, хрипло выдохнув. – Не трогай.
– Боже, что ты устроил… – продолжала причитать Ульяна, собирая крупные осколки осторожно, чтобы не порезаться самой. Я же хватал их и складывал в одну кучу, не обращая внимания, что совсем маленькие стеклышки впиваются в кожу, и из мелких ранок начинает сочиться кровь.
– Рудольф, не надо, вон уже поранился весь… Я соберу…
Она отстранила меня, а потом наткнулась на шахматную доску, ставшую причиной крушения стеллажа.
– Что-то не удалось? – догадалась Ульяна.
– Атака Маршалла не задалась: черные все время сдают позиции в обороне и проигрывают. Не знаю, что придумать.
– Чего ты в нее вцепился? Сыграй что-нибудь другое.
– С ней будет красиво дебютировать на осенних турнирах в Европе.
– Ты решил вернуться к серьезной игре? Так быстро?
– А чего тянуть? – Я удивленно вскинул бровь. – Я в нормальной форме.
Ульяна оглядела оставшиеся осколки, валявшиеся на светлом полу окурки, раскиданные фигуры и шахматную доску.
– Это не называется нормальной формой, – полушепотом произнесла она. – Послушай, Рудь, пожалуйста. Ты пережил такой ужасный период в жизни и только начал восстанавливаться. Я не уверена, что шахматы – это то, что тебе нужно.
– А что мне, по-твоему, надо? – хмыкнул я. – Вечно тренировать сопляков и забить на свою карьеру окончательно? Спасибо, мне хватило Аргентины. Через два года я обязан выиграть Кубок мира и сыграть в турнире претендентов.
– Ценой своего же здоровья?
– Мне плевать, какой ценой.
Ульяна резко выдохнула, вскочив на ноги и одернув юбку. Мне показалось, что в ее рваных движениях скользила обида вперемешку со злостью. Видимо, решив взять небольшой тайм-аут в диалоге, она сходила за мусорным пакетом и тем самым дала мне небольшую фору. Я отдышался и с ласковостью, трепетностью в движениях принялся собирать разбросанные фигуры. Ладони все еще слегка кровоточили, и на белой ладье, которую я сжал чересчур крепко, остались едва заметные красноватые разводы.
– С тобой бесполезно спорить, – наконец нарушила тягостную тишину Ульяна.
– Тогда не спорь. Я не просил совета, я сказал, что буду играть.
– Я хочу помочь… Тебе стоит перестать так фиксироваться на игре. Вокруг тебя много другого, не менее прекрасного. Подумай о себе. Ты же раскачан, твое состояние расшатано.
Мои кулаки сжались сами собой.
– Ты меня не слышишь?
– Слышу, Рудь, слышу. Может, – Ульяна замялась, – мы найдем хорошего специалиста?
Она подползла ко мне ближе. Я сидел на полу, подогнув ноги под себя, а она медленно подобралась и ласково взяла мое лицо в ладони. Запечатлев сладкий короткий поцелуй на моих губах, Ульяна отстранилась и мягко погладила меня по щеке теплыми пальцами. Я молчал. Не отвечал, но и не противился.
– Какого специалиста?
– Психотерапевта, – на выдохе выдала она. – Мне кажется, без него мы не справимся.
– Когда кажется, креститься надо, – сухо отрезал я. – Я не псих.
– Ты со стороны себя не видишь.
Лучше бы Ульяна не переходила эту грань, потому что перед глазами опять мазнуло красным от ярости. Я почувствовал себя быком, у которого перед глазами трясут яркой тряпкой.
– Я. Все. Вижу, – отчеканил я. – Я не псих.
– Пожалуйста, Рудольф, я могу найти хорошего врача, чтобы принял анонимно…
– Да заткнись ты уже! – закричал я, отталкивая ее от себя изо всех сил прямо на осколки.
Ее плач застыл у меня в ушах. Пока я поднимался, она ревела, размазывая слезы, оставляя черные разводы от туши на щеках, и губы ее некрасиво скривились, нос покраснел, будто Ульяна долго стояла на морозе. Небрежные локоны подпрыгивали в такт подергивающимся от рыданий плечам. Она плакала, а я ничего не чувствовал: ни
