бесчисленное количество раз и нашел сотню, если не тысячу, прорех и слабых мест.
– Понимаю, – вновь пробормотала она. – Давай вечером вместе сыграем?
Я встрепенулся, а потом сразу же кивнул с каким-то детским необъяснимым восторгом. Мы с Ульяной давно не играли, но зато купили новую шахматную доску вместо старой, так ее и не опробовав.
– Придешь пораньше?
– Приду! – пообещал я, доев на ходу. – Погуляешь с Рэем? Я уже не успеваю.
Тарелка с моей подачи упала в раковину, ложка – сверху, ударив по голубым разрисованным краям и едва не сколов эмаль с фарфора. Неловко, протяжно ойкнув, я чмокнул Ульяну в щеку и крепко обнял со спины. Она откинулась мне на плечо, обнажая нежную шейку с тонкой кожей, и я ласково скользнул по ней кончиками пальцев почти до самого декольте.
– Люблю тебя, – негромко произнесла Ульяна, вовлекая меня в мягкий прощальный поцелуй.
– Аналогично, – отстранившись, шепнул я ей в самые губы.
Больше задерживаться я не мог. Через полчаса начинались занятия в детской группе, а езды до шахматного дома было все сорок минут, в особенности по питерским пробкам. Я толкался по Ленинскому проспекту до Московского и в итоге срезал по Варшавской, едва не вылетев на встречную полосу. Водитель какой-то «тойоты» нервно сигналил, но я уже вильнул вправо и дал по газам, вдавив педаль до упора в пол, пролетая на мигающий зеленый и выезжая в сторону центра.
Телефон оповестил о новом сообщении, и я воспроизвел его голосом через блютус на аудиосистеме машины.
«Рудольф, послушай, я чертовски перед тобой виноват, но ты игнорируешь меня вторые сутки».
«Сын, я не могу до тебя дозвониться, ты меня заблокировал?»
– Черт, – процедил я, внимая женскому безликому голосу робота, но слыша в нем отцовские ноты. Это было невероятно: в механическом голосе не присутствовало ни одной эмоции, но я представлял в мыслях, с какой бы интонацией эти слова произносил отец.
«Перезвони мне, как сможешь, я прошу тебя. Нам надо поговорить».
Еле успев затормозить на красном, я схватил телефон и ожесточенно застучал большими пальцами по экрану.
«Нам не о чем разговаривать!»
Несмотря на разгар рабочего дня, две галочки в мессенджере появились внизу сообщения сразу же. Отец как будто ждал моего ответа, не выходя из диалога.
«Ты ошибаешься. Прости меня».
«Знаешь, папа…» – начал было я, но внезапно сзади засигналили. Едва не выронив телефон, я поднял голову и понял, что зеленый давно горит, а водитель сзади оказался настолько нетерпелив, что жал клаксон до талого.
– Да уймись ты! – рявкнул я, снова разгоняясь, так и не отправив сообщение. – Какие все нервные, черт возьми!
Стукнув по рулю, я оторвался от взбесившего меня водителя подальше, чтобы он скрылся почти полностью из зеркала заднего вида, и только потом с облегчением выдохнул. Шахматный дом был совсем рядом, и вместо сорока минут я доехал за пятнадцать: то ли я петлял козьими тропками, объезжая пробки, то ли заторов на дороге совсем не было.
К детям я не опоздал. Объясняя им вскрытое нападение[44], я мыслями витал вокруг атаки Маршалла, которая до сих пор, даже спустя неделю усердных тренировок, давала пробоины в защите. Малыши записывали, переставляли маленькими пальчиками фигуры на шахматных досках, а я по инерции показывал им тактические засады слонами, ферзем и ладьями.
– Рудольф Всеволодович, – послышался голосок, – а двойной шах относится к этому… как его… вскрытому нападению?
– Что? – переспросил я, отвлекшись от доски.
«Если черные пойдут конем на f4, а белые ответят ладьей на е1…» – крутилось безостановочно у меня в голове, пока я сам с собой мысленно разыгрывал партию.
– Ну, двойной шах относится к нападению этому? Вскрытому?
– Да, – отмахнулся я. – Относится. Занятие окончено, потренируетесь дома. Давайте ставьте фигуры на место и чешите отсюда.
Мне не нравилось, с какой неусидчивостью они занимались шахматами. Мальчик за второй партой у окна постоянно подскакивал или барабанил носком сандалика по ножке стола, что выводило из состояния увлеченности всех; девочка за последним столом витала в облаках и жевала свои волосы; еще одна девчонка ковырялась в носу, пытаясь остаться незамеченной. Я сдерживался из последних сил, чтобы не прервать урок.
Никто из них в действительности не любил шахматы. Они прогуливали занятия и не мечтали добиться высот. Работать в шахматном доме с каждым проведенным уроком хотелось все меньше: бестолковость и непроходимая лень учеников раздражали.
И все с удовольствием подскочили за десять минут до конца занятия, а некоторые даже не расставили на учебных досках фигуры по местам, побросав поверженных коней и слонов, выбегая из класса.
– Черт-те что… – процедил я.
– Рудольф? – раздалось у дверей. Голос принадлежал женщине. Еще не обернувшись, я уже прикинул, что его обладательнице больше тридцати пяти.
– Проходите. – Я, не оборачиваясь, махнул рукой, расставляя фигуры на доске третьего стола. – Вы чья-то мама?
– Можно и так сказать.
Я заинтересованно обернулся. Передо мной и правда стояла женщина средних лет – навскидку около сорока пяти, но такая ухоженная, что все наверняка сыпали вокруг нее комплиментами и неочевидной лестью. Она была в зеленой юбке ниже колен и легкой жилетке, под которой виднелась шифоновая белая блузка. На ногах туфли на высоком каблуке. Женщина была чуть выше меня ростом, и я смотрел на нее снизу вверх. Пододвинув шахматную доску, я сел прямо на парту, и ноги перестали доставать до пола.
– Слушаю, – с интересом кивнул я.
– Ты ведь сын Всеволода Грозовского?
Я напрягся.
«Неужели с отцом что-то случилось? – промелькнула первая мысль в голове, но тут же исчезла. – Вряд ли. Он писал мне утром».
– Да, – настороженно кивнул я. – А вы кто?
– Меня зовут Маргарита Баринова, – представилась женщина, отойдя от меня на несколько шагов и взгромоздив новомодную лаковую сумку на преподавательский стол. Она забавно тянула гласные, на мгновение показалось, что я услышал едва различимый европейский акцент. – Когда-то давно мы с твоим отцом были вместе.
– Любовница, что ль? А я-то каким боком?
Я поморщился. Разговор нравился мне все меньше, но он только начинался. Она поймала мой взгляд, когда я попытался рассмотреть ее получше и теперь не мог оторвать глаз.
– Я твоя мама, Рудольф, – негромко произнесла она с мягкой, плюшевой сдержанностью в голосе. – Мы с тобой не виделись семнадцать лет. Я помню тебя годовалого, а теперь ты такой взрослый.
– Неудачный розыгрыш. – Мой голос мгновенно охрип, и я сам его не узнал. – Уходите.
– У тебя на лопатке родимое пятно, похожее на Юпитер, третья отрицательная группа крови и маленький шрам на ступне от осколка елочной игрушки.
Я не перебивал
