газ в надежде ускориться, но каждый раз рывками тормозил, когда неожиданно останавливалась машина передо мной. Раздраженно ударив ладонью по рулю, я вывернул из левого ряда в правый, и он действительно поехал чуть быстрее. Чудом не снеся зеркало у какой-то белой невысокой тачки, я свернул в подворотню – подальше от заторов.
Придавив ногой педаль газа, я разогнался сильнее – на небольшой трехполосной улочке между домами никого не было, только рядком припаркованные автомобили у поребриков.
– Черт, да кто так паркуется, – прошипел я себе под нос, придавив газ еще сильнее и надеясь вырваться из плена неподвижно стоящих тачек. Неожиданно меня повело, тошнота подступила к горлу, а руки будто бы сами по себе, без моего приказа, крутанули руль вправо. Скрежет металла – неожиданный, бьющий по ушам – почти оглушил. Бутылка выкатилась из-под сидения. Смачно и пьяно выругавшись в очередной раз, я щелкнул кнопкой аварийки и выполз. Я снес зеркало водителю бедного «рено» и притер бок. Краска слезла, зеркало разбитым валялось где-то впереди, машина громко выла сиреной. Нельзя было дожидаться хозяина: он бы вызвал гаишников, а разбирательства мне ни к чему. Под крепко прилегающий к боковому стеклу дворник я засунул ему три красные купюры и вслух, не обращаясь ни к кому конкретному, пробормотал извинения. Покачиваясь, рухнул за руль снова, мельком оглядев повреждения на своей машине. Слава богу, она почти не пострадала.
Я должен был приехать к Ульяне, но, заезжая через отремонтированный шлагбаум, я только тогда сообразил, что приехал к отцу. Его машина стояла у крыльца, и двери были распахнуты, словно он ждал гостей. Пошатываясь и держа в руках бутылку с остатками вина, я зашел в дом, придерживаясь рукой о стену. В ушах еще звенел скрежет металла машины о чужой автомобиль.
– Рудольф, – ахнула Ира, подхватывая меня. И я хотел вырваться, но неловко оступился и потребовал убрать руки.
– Рудольф? – в прихожую выскочил отец.
Я все-таки рванулся в сторону, и меня все оставили в покое. Я смотрел на них оценивающе, въедливо, особенно вцепился взглядом в отца, и тот махнул рукой в сторону гостиной, приглашая войти. Мне ничего не оставалось, кроме как пойти за ним. Оказавшись в зале, я тут же утонул в мягком уютном кресле, и Ира сверху укрыла меня пледом и удалилась на кухню. На столе стоял откупоренный коньяк, пахло спиртным. Отец, кажется, не утруждал себя тем, чтобы наливать в бокал, а тоже, как я, пил из горла.
– Мать объявилась, – пробормотал я.
В кармане вибрировал телефон, и уже не в первый раз, но трубку я не брал. Говорить ни с кем не хотелось.
– Маргарита? – удивился отец.
– Ты никогда мне про нее не говорил.
– Да не о чем говорить, она ушла, когда тебе был год, – пожал плечами он.
– Потому что ты ее бил! – пьяно выплюнул я. – И меня бил! Всю жизнь!
Лицо отца посерело. Я заметил, как он спрятал взгляд, а потом щедро глотнул коньяка. Я тоже приложился к вину – в бутылке осталось меньше четверти.
– Мой отец бил меня всю жизнь, – внезапно сказал он. – Лет до двадцати пяти, даже когда у меня появились деньги, бизнес, он все равно не прекратил этого делать. Мне сорок три, Рудь, меня в дрожь бросает от вида его трости. Маргарита – его выбор, она работала в моей компании, крутилась рядом со мной, а отец настаивал на наследнике.
– А почему он тебя бил?
– Не знаю, наверное, самоутверждался. Я помню, как всегда его боялся, даже за маленькие провинности он лупил меня так, что я на следующий день не мог пойти в школу…
– Зачем ты мне это рассказываешь?
Но папа меня будто не слышал, уйдя глубоко внутрь себя. Он смотрел на бутылку, иногда прихлебывая из нее коньяк. Янтарная жидкость переливалась в дорогом стекле, на нем играли отблески огня из зажженного камина. Отец редко распоряжался его разводить.
– И я понял, что испытываю неконтролируемую агрессию, когда женился на Маргарите. В то время психологи, Рудольф, были не так популярны, как сейчас, к ним мало кто обращался. Если они вообще были… Девяностые только закончились, бизнес с трудом пошел в гору. Не знал я, с кем можно поговорить. Начал срываться. На нее. Она тебя бросила и ушла.
Я слушал, затаив дыхание, только иногда прикладывался к бутылке и делал судорожные, жадные глотки. Вино уже не казалось таким отвратительным.
– У меня в детстве ничего не было. Две деревянные машинки и колбаса по праздникам. Мне хотелось дать тебе все, но агрессия никуда не уходила, и она становилась сильнее. (Я только сейчас заметил, что отца трясло.) Сильнее, чем я. И тогда я все-таки пошел к психотерапевту, но было поздно, ты уже подрос. Я старался, но срывы все равно случались.
– Я помню, – эхом отозвался я. – Все помню. И срывы твои, и разговор с психотерапевтом твоим я однажды подслушал. Только ничего не понял. Знаешь, однажды ты меня побил, и Коля предложил мне, чтобы его отец оформил опеку, а тебя лишили родительских прав.
Он вскинул на меня удивленный взгляд, а я сглотнул ком, замерший в горле.
– Но я тебя не предал, – вяло покачал я головой. – А знаешь, почему я не мог играть? Ты на турниры мои приходил, пялился на меня, лупил за проигрыши. А я тебя боялся. Но больше не боюсь. И если ты тронешь меня еще хоть пальцем, я ударю в ответ.
Отец молчал. Я поднялся, пошатнувшись, и схватился за спинку кресла. В кармане назойливо разрывался телефон.
– За руль не садись, – предупредил отец.
– Вызову такси.
«Извини, – написал я Ульяне, как только вышел из дома. – Скоро буду». И только благодаря автозамене я не выдал себя, что еле стою на ногах. От вина покачивало, но, помимо кислятины во рту, теперь я чувствовал и привкус замаячившей на горизонте свободы.
Глава 20
Осень 2020 года
В Ортенбург я улетал послезавтра. На столе лежали распечатанные билеты, чемодан был то пуст, то полон – я никак не мог определиться, что нужно взять с собой. Последняя ночь прошла без сна: я так и не поднял головы от шахматной доски.
Ульяны не было в квартире, но я так и не понял: то ли у подружки она ночевала, то ли у мамы, то ли куда-то уехала. Утро наступило неожиданно. Я очнулся и оторвался от игры, когда за окном забрезжил рассвет, и первые лучи солнца начали пробиваться сквозь занавески. Голова
