ее, но сходилась каждая деталь, которую она называла. Глядя в ее глаза, мне казалось, что я смотрю в свои. Отцовские были светло-серыми, с едва заметными зелеными крапинками на радужке, а мои – почти черные, и радужка почти сливалась со зрачком. У Маргариты были такие же – она смотрела на меня антрацитным взглядом, притягивая и отталкивая одновременно. Мне хотелось отвернуться, но в то же время я жаждал рассмотреть ее лицо.
Материнское лицо, которого я не помнил.
– Чего пришла? – грубовато спросил я.
– К тебе…
– А раньше чего, занята была слишком?
Маргарита покачала головой.
– Рудольф, все не так просто. Ты же сам все знаешь о своем отце. Какой он жестокий человек. Настоящий деспот.
Я заставил себя отвести взгляд. Маргарита стояла у моего учительского стола, и я еле сдерживался, чтобы не выкинуть ее вон вместе с ее лаковой сумочкой.
– Поэтому ты оставила меня с ним? – съязвил я. – Потому что он настоящий деспот, да?
– Да он бы в жизни мне тебя не отдал! – воскликнула Маргарита. – Я бы не выиграла ни один суд. Кем я была? Вчерашней студенткой, только окончившей университет! А у него уже и бизнес, и деньги, и связи. Рудя, он бы не позволил.
– Но ты и не пыталась особенно, да?
– Я заранее знала.
– Уточняю: ты бросила меня с отцом-деспотом и даже не попробовала забрать? Просто свалила?
Я растянул губы в улыбке: ситуация меня забавляла, она казалась совершенно нереалистичной, невозможной, так в жизни не бывает. Но передо мной действительно стояла мать, смотрела такими же, как у меня, глазами и бессовестно пыталась оправдать свое семнадцатилетнее отсутствие. Меня пробило на смех.
– Тебе весело? – недоуменно спросила она. – Я сказала что-то смешное?
С моих губ снова сорвался смешок, который не получилось затолкать обратно в горло.
– О нет, маменька, как можно? Продолжай, – хихикнул я.
Маргарита стиснула зубы, и скулы ее проступили четче. Она, видно, из последних сил пыталась сдерживать раздражение, а меня забавляла ее манера ведения разговора. Будто бы я должен ее простить. Но я же не должен?
– Так где ты была все это время? Почему объявилась только сейчас?
– Тебе исполнилось восемнадцать… – пояснила она.
– Почти год назад исполнилось, – хмыкнул я.
– Я работала за границей и не могла приехать, – настойчиво продолжала Маргарита. – До твоего совершеннолетия Всеволод вряд ли подпустил бы меня. Мне надо было построить карьеру, обзавестись связями, чтобы я могла что-то ему противопоставить.
– Семнадцать лет карьеру строила? – Я нарочито понимающе покивал. – Надо же, как затянулся процесс.
Из груди у меня снова вырвался смех, только в этот раз он был лающим, немного нервным, и я покрепче вцепился в парту. Маргарита неловко переминалась с ноги на ногу, и ремешки на туфлях терлись о кожу ее тонких лодыжек. Она попыталась подойти ко мне ближе. Уставившись взглядом в пол, я слышал ее шаги и видел приближающиеся ноги, обтянутые юбкой. Маргарита коснулась моего плеча, готовая заключить в объятия, но я ловко вывернулся и злобно спихнул с себя ее руку.
– Не трогай, – бросил я. – Знаешь, когда мне было шестнадцать, я увидел падавшую звезду. И желание загадал, чтобы ты меня нашла, и мы с тобой встретились.
Маргарита тепло улыбнулась, пытаясь заглянуть мне в глаза.
– Рудь, ну видишь, оно исполнилось.
– Теперь думаю, – продолжил я, не слушая, – на хера оно мне надо было? Только желание просрал. Лучше бы загадал Кубок мира выиграть. Иди, маменька, не докучай.
– Куда?
– На хер! – рявкнул я. – Катись из моей жизни вон, туда, откуда ты выползла. Строй карьеру дальше, жизнь свою, ты меня в год бросила, а теперь думаешь, что я тебя с распростертыми объятиями приму?
– Я хочу спасти тебя от отца…
– Меня не надо спасать! Я выберу родного тирана, а не малознакомую женщину, которая меня бро-си-ла. – Я отчетливо, почти нараспев протянул последнее слово.
Маргарита отшатнулась и схватилась за щеку, будто я ее ударил. Мне стало тошно на нее смотреть, и я отвернулся, чтобы не видеть бесстыжих глаз и прилизанной прически. Топот ее каблуков отлетал глухим эхом от линолеума, проносясь по стенам и добираясь до моих ушей. Послышался грохот фигур – должно быть, своей лаковой сумкой она задела мою доску.
– Я все равно тебя не оставлю, – с надрывом сказала она, но мне показалось, что в ее голосе мелькнула снисходительность. – Рудь, я все сделаю, чтобы ты меня простил, и мы смогли общаться. Постараюсь помочь.
Только я не понял, с чем.
– Себе помоги, – сухо бросил я, не обернувшись. И, судя по тому, что хлопнула дверь, Маргарита ушла.
Почувствовав острую нехватку воздуха, я подбежал к окну и распахнул его нараспашку. Но я тщетно искал глоток свежести в июньской духоте, оставалось, судорожно дыша, перегнуться через подоконник. Пальцами я скользил по нему, пытаясь покрепче ухватиться. Надышаться вдоволь не удалось – мало мне было духоты, так еще и тополиный июньский пух налетел в рот. Отплевываясь, я залез обратно и закрыл окно. Голова закружилась от высоты и от встречи с матерью.
Шахматы не лезли в голову: мне хотелось опять разыграть многострадальную атаку Маршалла, разбить испанскую партию в миттельшпиле и вывести в ладейный эндшпиль, но теперь все мысли крутились вокруг Маргариты. Всего одно ее появление словно взяло меня за горло и вдолбило в мозг: у тебя есть мать, ты теперь не такой уж и брошенный!
Я на автомате вышел из класса, повернул в замке ключ и сунул его в карман, забыв сдать на вахте. В спальных районах почти везде были маленькие магазины с вывеской «Продукты 24 часа». В один из таких я зашел, сцапал первую попавшуюся бутылку вина, по привычке не взглянув на стоимость, и пару яблок.
В машине пить оказалось неловко – через недостаточно плотную тонировку передних стекол все прохожие могли видеть, как я жадно прикладывался к бутылке, не обращая внимания на мерзкий привкус. Пойло вязало язык, оставляя неприятный кислый налет. Закусив яблоком, я ткнулся лбом в руль, случайно попав по клаксону, и сам подскочил от громкого звука, как и пара бабок, проходивших мимо. По их губам прочитав «ирод», я лишь отмахнулся и завел мотор, решив доехать до дома, пока вино окончательно не ударило в голову.
В городе собирались пробки – несильные, но неприятные, затормаживающие движение и вынуждающие петлять из ряда в ряд. Я пытался это делать осторожно, но руки вспотели от вина, на три четверти опустошенная бутылка валялась под передним сидением. Вокруг медленно текли пейзажи спальных районов – я нажимал на
