жалости, ни отвращения, ни злости. Меня опустошили, оставив только безликое, чуть тоскливое равнодушие.
– Не лезь ко мне, – припечатал я, направляясь к выходу из спальни.
И она не лезла. Собирала осколки, а на руки ее капали слезы.
Я вышел, оставив ее одну. Судя по пейзажу за окном, на улице уже смеркалось, а значит, времени на часах было около девяти. Рэя не было видно, но я слышал, как он скребся в одном из углов небольшой квартиры. Схватив сигареты, я выскочил в парадную. Здесь были открытые общие балконы, где стояли ведерки из-под майонеза в качестве пепельниц и обычно курили все соседи, не желающие вонять табаком дома.
Тут стояла прохлада, а с высоты девятого этажа открывался вид на весь Московский район. Вдалеке виднелись площадь Победы и Пулковское шоссе, мерцающее огнями разгорающихся фонарей; под окнами все еще прогуливались жители. Ветер трепал мои волосы, пока я пытался подпалить сигарету то и дело гаснущей зажигалкой. Внутри все трепыхалось и дрожало, сердце сжималось в необъяснимых, сильных тисках. Я впервые кому-то причинил боль. И не просто кому-то, а Ульяне, оставшейся в одиночестве посреди осколков, вздрагивая от непрекращающихся слез.
– Черт… – выдохнул я, сложив руки на перилах балкона и уткнувшись лбом в предплечье. Сигарета чуть не прожгла мне рубашку, но, почувствовав точечное сильное тепло, я опомнился. – Черт.
Других слов не нашлось. Мне стало страшно возвращаться домой. Пугала сама мысль, что я мог сделать кому-то больно.
«Ты со стороны себя не видишь.» – всплыли жалкие Ульянины слова в голове, которые больно резанули меня опять. Интересно, а отец видел себя со стороны, когда пинал меня по почкам? Я потер глаза до красноты, до рези и пару раз намеренно ударился лбом о перила, будто надеясь вставить на место мозги. Ненависть к себе зародилась с новой силой, и мне хотелось запихнуть ее поглубже внутрь, уничтожить в утробе, но она росла и словно расправляла плечи.
Пока я стоял на балконе, подрагивая и от холода, и от расшалившихся нервов, окончательно стемнело. Всего несколько фонарей тускло освещали детскую площадку во дворе и небольшой тротуар от парадной до дороги, вдоль которой вплотную громоздились с трудом припаркованные машины.
– Добрый вечер, – послышался мужской голос. Сосед вышел курить в тапках и махровом халате. – Что сегодня был за шум, не знаете?
Я неопределенно махнул головой, затушил под его удивленным взглядом окурок пальцами и юркнул в парадную. Дверь в квартиру до сих пор была открыта. Я прошмыгнул внутрь тихо, стараясь не дышать и не создавать лишнего шума. Только сейчас я понял, что все это время стоял на балконе в некогда белых, а сейчас потемневших от пыли носках.
Ульяна тенью выскользнула в коридор. Я заметил на внешней стороне ее предплечья несколько бактерицидных пластырей телесного цвета, видимо, наклеенных на ранки от падения на осколки. Я опустил взгляд в пол и от неловкости перекатывался с пятки на носок. Ее долгий пристальный взгляд чувствовался кожей и прошибал от макушки до кончиков пальцев. Я никак не мог решиться посмотреть ей в глаза.
– Прости, – шепнула она.
Наконец я поднял голову, тут же поймав ее взгляд. Мы смотрели друг другу в глаза, и я никак не мог оторваться. Во взгляде Ульяны не было ни капли укора: только жалость, смешанная с сочувствием и любовью. Стыд уколол с новой силой, но я не мог выдавить из себя ни слова.
– Я не должна была на тебя давить, – продолжила Ульяна, разбавляя неловкое молчание. – Конечно, ты должен играть, это ведь твоя стихия…
Она подошла ближе. Я позволил ей себя обнять и сам неловко приобнял за пояс. Наши лица находились прямо друг напротив друга, и я неосторожно клюнул ее в скулу виноватым поцелуем. Мне казалось, она меня выгонит, но Ульяна крепко обняла меня, успокаивающе поглаживая между лопатками.
– Я не дам тебе стать таким, как твой отец.
И только титаническим усилием воли я подавил вновь накатывающую на меня злость.
Часть третья. Ладейный эндшпиль[42]
Глава 19
– Ты плохо спал ночью, – со вздохом отметила Ульяна, накладывая мне в тарелку овсянку и щедро поливая ее медом, сладкий запах которого разнесся по всей кухне. Я сидел на табуретке со стороны окна и подкармливал Рэя стоявшей на столе колбасной нарезкой.
– Так получилось, – отмахнулся я, потянувшись за сигаретами, но Ульяна, поставив тарелки с кашей на стол, перехватила мою руку.
– Ты обещал не курить в квартире. Давай на балконе после завтрака?
Я с трудом отнял руку и согласно кивнул. Хотелось курить так, что сдавливало легкие.
– Так что случилось? Тебя мучают кошмары?
Вчера она купила мне травяное безрецептурное успокоительное, решив, что оно поможет. Капсулы я исправно пил вчера в обед и вечером, а теперь Ульяна вновь протягивала мне одну. Эффект у них должен был быть накопительный, но его я в любом случае не чувствовал. Что пил, что нет – спать лучше от этого точно не стал.
Отец вчера написал мне сообщение, и новый телефон пискнул незнакомым рингтоном прямо посреди ночи. Очередной поток извинений, а судя по опечаткам, извинений пьяных, я воспринял, как мне показалось, спокойно, только вот сердце ухало в грудной клетке и ноги свело болезненной судорогой.
– Нет, – отмахнулся я. – Думал о позиции Филидора[43] в ладейном эндшпиле. Никак не мог заснуть.
– Тебе нужно больше гулять, – вздохнула Ульяна, поцеловав меня в макушку, – и меньше думать о шахматах.
– Я думаю о предстоящем сезоне, – возразил я. – Если буду отвлекаться, то точно ничего не получится.
– Просто не хочу, чтобы ты себя извел.
– Я и не извожу. – Я отправил в рот ложку каши, которая была такой горячей, что я тут же обжег язык. – Просто стараюсь больше работать. Вряд ли сегодня успею к обеду. Сначала две детские группы, а потом я хочу позаниматься сам.
Ульяна скуксилась, я заметил, как погрустнели ее глаза. Я неловко провел пальцем по краю тарелки, а потом скользнул рукой к ее ладони и крепко сжал. Я пытался об Ульяне заботиться, но мысли о предстоящих турнирах меня не отпускали.
– Не злись, – прошептал я, – пожалуйста. Я в сентябре поеду в Ортенбург. Там будет турнир, на котором я смогу реабилитироваться после позорного Кубка мира.
Я поморщился. Мне не хотелось вспоминать о поражении, но так или иначе я возвращался мыслями к Буэнос-Айресу. Ту проигранную партию я разыграл сам с собой
