он…
— Где?
— Там…
Всего в полусотне шагов от берега, среди высоких расходившихся волн, вскипавших и брызгавших белой пеной, показывалось и вновь пропадало тело Урпата. Татарин из Сорга сбросил обувь и разделся до подштанников. Разбежавшись, он бросился в волны. На миг позже стремглав кинулась в волны и Урума. Татарочка оставила на себе только короткую рубашку из тонкого желтого шелка, которая была мне хорошо знакома. Люди на берегу смолкли в изумлении. Некоторое время ни один из них не осмеливался нарушить молчание. Было слышно лишь, как свистит в хилых, покривившихся акациях на улицах села ветер, как барабанит по нашим спинам и по земле дождь, как волнуется и стонет море, оставшееся, впрочем, совершенно равнодушным к происходящему. Кто-то крикнул:
— Татарин тонет…
Другой добавил:
— Не выбраться и татарке.
За Селима Решита, который на моих глазах ни разу не искупался в море, я бы ручаться не стал, но я готов был отдать руку на отсечение, что с Урумой ничего не случится. Я подумал, что, может быть, и мне следовало бы раздеться и последовать за хозяевами, помочь им. Конечно, имело бы смысл стараться и даже подвергать опасности жизнь, если бы Урпат еще дышал и оставалась бы какая-нибудь надежда спасти его. Но Урпат уже давно мертв, а труп его, даже если татарину и татарке не удастся выловить его теперь, все равно через час, самое большее два, будет выброшен на песок волнами.
Татарин, несмотря на удары волы, еще держался и медленно, но неуклонно приближался к телу утопленника. А девушка исчезла. Женщины заголосили:
— Татарки уже не видать…
— Захлестнуло волнами…
— Ушла под воду. Потонула. Поминай как звали…
Ко мне подошел Теринт. Спросил:
— Что скажешь, слуга? Потонула твоя хозяйка или нет?
— Нет, не утонула. Сейчас вынырнет.
Едва я успел произнести эти слова, как люди на берегу пронзительно завопили:
— Вот она! Вот она, татарка. Ухватила своего брата за волосы.
Я поднялся на цыпочки. Увидел над волнами голову татарочки. Урума ухватила Урпата за волосы и увлекла за собой под воду. Я знал, что будет дальше. И обрадовался. Обрадовался от всего сердца.
— Ушла на дно! Никак и татарка утонула!
— Нет, — закричал я что было мочи, — не утонула!
Борясь с волнами, мой хозяин, в сердцах звавший меня не иначе как «нечестивой собакой» или «грязной собакой», теперь явно выбивался из сил.
— Сейчас и татарин потонет. Того и гляди, потонет.
— Вместо одного мертвеца будет три.
— Вот несчастье!
— Несчастье для них. А для нас какое же несчастье. Тремя татарами на свете больше, тремя меньше…
Казалось, все потеряно. Однако Урума снова показалась на поверхности, как раз возле татарина. Тот ухватил за волосы утопленника, а сам дал Уруме ухватить за волосы себя.
Татарочка дотащила их обоих до берега. Тонкая шелковая рубашка облепила ее располневшее, но все еще стройное тело. Несколько женщин подбежали к ней, встали в круг, чтобы оградить от жадных мужских взглядов, и помогли одеться. Бородатый староста пришел в себя и почти голый, как был, опустился на колени перед Урпатом, стянул с него одежду. Потом вскочил, схватил его за ноги и стал трясти и раскачивать. Из раскрытого рта татарчонка вылилось несколько струек мутной воды. И все. Татарин, измученный борьбой с волнами, быстро устал. Тогда тело его сына перешло в руки гагаузов. Держа Урпата все время головой вниз, они стали трясти и раскачивать его еще и еще. Утопленник оставался по-прежнему синий, распухший, а ноги его, кривые и скрюченные, приобрели зеленоватый оттенок. Селим Решит спросил людей, стоявших вокруг:
— Давно он утонул?
— Уже часа три будет.
Селим Решит опустил голову. Пробормотал:
— Тогда надеяться не на что. Он мертв.
Мертвого Урпата положили на песок. Татарин оделся. Тем временем успела набросить на себя одежду и Урума. Они нашли своих коней. Сели верхом. Селим Решит взял сына на руки, и они поехали. Отъехав подальше, ударили коней пятками и понеслись вскачь по дороге в Сорг.
Я стоял, затерявшись в толпе, а хозяева мои были заняты только Урпатом. Поэтому ни Урума, ни староста так меня и не заметили. Подавленный и расстроенный, я вернулся в трактир и выпил еще шкалик цуйки, сваренной с сахаром.
Эх, Урпат!.. Не суждена была тебе долгая и счастливая жизнь, Урпат. Не пришлось побороться один на один с другими татарчатами… Не довелось стать большим, вдоволь насмеяться, досыта порадоваться жизни…
Отец Трипон был уже не один. Множество народу подсело к его столу. Они пили вино, пиво, ракию.
— Ну и бесстрашная эта татарочка! Откуда в ней столько силы?
— Плавает чисто рыба, рыба, да и только.
Оставаться в трактире мне больше не хотелось. Я попрощался с отцом Трипоном и остальными. На ходу послал привет святому Варнаве, который свирепо и неподвижно взирал с висевшей на стене иконы. На улице догорал закат, закат ветреный и дождливый, когда душа рвется вон из тела. В сумерках я добрался до пастбища. Завернулся поплотнее в свой грубый мешок и растянулся на голой и сырой земле, решив дожидаться утра. В Сорг я отправился уже с рассветом. У дома татарина толпился народ — мужчины, женщины, дети. Староста увидел меня. Ничего не сказал. Вошел в дом и тотчас вышел обратно. Издали, словно боясь заразиться от меня неведомой болезнью, швырнул мне холщовый мешочек, полный звонких серебряных монет.
— Получи свое жалованье, слуга, и уходи. Моя жена не хочет тебя больше видеть. Говорит, это ты принес в наш дом несчастье, ты, нечестивая и грязная собака, ты, хромой дьявол.
— Но, хозяин… я ведь…
— Уходи. Табуном займется наш старый слуга, грязный Исмаил. Он как раз вчера вечером возвратился из Текиргела.
Я покорно, в последний раз, поклонился ему. Потом долго слонялся вокруг дома под дождем на ветру. Надеялся увидеть Уруму и проститься с ней. Бродил, пока хватало терпения и теплилась надежда. Наконец решился уйти.
Чтобы вернуться в Констанцу, я выбрал знакомую дорогу, ту самую, что привела меня сюда несколько месяцев назад, после возвращения на родину. К вечеру я был в городе. Поднялся по улице, ведшей в порт, и долго плутал по кривым, узеньким и бедно освещенным переулкам, пока не наткнулся на трактир, куда и зашел. В трактире было полно грузчиков и матросов. Какой-то сутулый мужчина бренчал на пианино. Несколько пар дергались в модном танце. Я уселся за стол возле горячей печки и высушил одежду. Потом съел жаркое из поросенка с мамалыгой и выпил бутылку красного вина. На небе и на земле, над городом и над
