оно не превратилось в кровавую кашу, а под каблуком сапога не захрустел череп. Закончив с Царем, Григорий подошел к потерявшей сознание Леночке, связал ее по рукам и ногам, вынес на улицу и бросил в багажник, предусмотрительно убрав оттуда фикус и прочие артефакты своего темного прошлого на заднее сиденье. Его «шестерка» взревела и понеслась прочь от особняка, куда-то на север. Авось в следующем городе, думал Григорий, авось там повезет.
Превращение
Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, электромонтер пятого разряда Евгений Русланович Тучкин обнаружил, что он у себя в постели превратился в женщину. Что это была за женщина, он сразу разобрать не мог и просто лежал, пытаясь удержать миг пребывания в другом теле – миг, который, как ему казалось, был остатком беспокойного сна. В этом сне тело ощущалось легче и интенсивнее, кожа внимательнее относилась к прилегающей поверхности одеяла и нижнего белья, мышцы ног, пресса и рук были упругими и содержали молодую энергию. Спина и голова не болели, суставы и конечности не ныли: вопреки обычному утреннему состоянию пятидесятилетнего мужчины, в них был мягкий тонус. Кроме того, присутствовало некоторое внутреннее ощущение женскости, загадочное и глубокое, его Евгений Русланович тоже с интересом в себе рассматривал.
Был выходной, и через прозрачную гардину солнце проникало в комнату, осторожно касаясь кровати. Евгений Русланович был в чудесном настроении, отчасти из-за своего полуэротического сна и текущего послесония, а отчасти потому, что выходной выпал на погожий день, стало быть, можно не сидеть дома, а покататься с Лёнькой на велосипедах вокруг озера, а потом вытащить из гаража мангал. Наташа, скорей всего, пойдет в кино с подругами, а Марина уйдет на маникюр. Но вечером все соберутся, возьмут складные стулья, и будет, что называется, пир горой.
Евгений Русланович еще немного полежал с прикрытыми глазами и стал подниматься, тихо, чтобы не разбудить жену. Певучее ощущение в теле оставалось, но, когда Евгений спустил ноги на паркет, он увидел, что это совсем не его ноги. Ни следа волос, тоньше раза в три, без проступающих вен, загорелые, цвета бронзы. С аккуратненькими напедикюренными ноготочками, без варикоза и шишек. Евгений сперва непроизвольно восхитился, но тут же впал в страх, пошевелил пальцами – шевелятся. Видимо, он еще спит. Он тряхнул головой, чтобы сбросить наваждение, и по лицу заструились светлые кудрявые волосы, заструились щекотно, как в детстве, когда он играл с мамой. Евгений с усилием зажмурил глаза и с усилием распахнул их, побил себя, или уже не себя, по щекам – инородное тело никуда не девалось. Руки тоже были будто бы не свои: они не били, а гладили.
«Хрень какая-то», – подумал про себя и подошел к зеркалу.
Зеркало, по моде нулевых, заменяло дверцу в шкафу-купе, поэтому предоставлялась возможность узреть себя в полный рост, и Евгений узрел, но не себя, а одну латиноамериканскую певицу. Он сначала не понял, что это за баба такая – аккуратный носик, круглые глазища с эффектом глубины, волосы светлые кучерявые, но в то же время струящиеся. Метиска. И главное, лицо известное очень, где же это… Шок от увиденного и непонятного длился. Евгений присвистнул, но вместо свиста вышел громкий шипящий звук.
– Женя, ты чего в такую рань? Ой.
Марина проснулась и фокусировала на нем заспанные глаза. А когда сфокусировала – спрыгнула с кровати.
– Так! А что это мы тут делаем в чужой спальне? А? Вы, собственно, кто такая? И почему на вас трусы и футболка моего мужа?! Евгений, ты где спрятался? А ну выходи, поговорим все втроем!
Марина стала наступать. У Евгения по коже побежали мурашки, он сам был не робкого десятка, но агрессия, излучаемая зверем, передается по воздуху, воздух перед схваткой вибрирует. Марина не понимала, что произошло, но уже обратилась в сплошной механизм атаки.
– Шлёндра! Путана! Я тебя сейчас, сучку такую…
– ¿No me reconoces? ¡Marina, soy yo, soy tu marido! – испанские слова стали вырываться у него изо рта. – ¡No sé cómo pasó! ¡Mierda! ¡Que soy Eugenio!
Евгений услышал свое мелодичное меццо-сопрано, стал откашливаться, чтоб вернуть хотя бы небольшой тембр и пару крепких русских выражений – безрезультатно. Вместо этого он злился и исторгал нежную испанскую брань.
Марина замерла.
– Сой Эухенио, карахо! Э-у-хэ-ни-о! Хэня, – он пытался как мог выговорить свое имя, но язык отказывался артикулировать ключевой «ж», вместо него выходил только харкающий «х». – Пута мадре, Иэ-вгу-эни. Иа Иевгени! О!
Марина смотрела на эти попытки с застывшей яростью, которая постепенно сменялась непониманием, затем – сомнением. У Марины было гладкое, круглое и доброе лицо пятидесятилетней женщины. Тучкину нравилось, что в Марине дивным образом сохранялась та девчонка, в которую он влюбился в училище, а кроме того, что за годы брака к ней приросла уверенная в себе, доминантная женщина. Эти две сущности в ней чередовались. Наконец Марина сказала:
– Женя! Так это ты… там? Но почему ты выглядишь как Шакира? Ёжкин-кошкин, и правда – Шакира!
Тучкин с облегчением вздохнул и закивал.
– Ya ne eznayu… – тщательно подбирая звуки, общие для испанского и русского, сказал он. В голове толпились иностранные фразеологизмы.
– Что же это такое! – всплеснула руками Марина и шумно выдохнула. Было видно, что на нее снизошло облегчение и что любую трансформацию мужа она примет с большей легкостью, нежели его измену. Поняв, что страшного не произошло, она захихикала: – Что же это такое! Неужели съел или выпил вчера чего-нибудь не того? Кошмар что творится. Дети, идите сюда скорее! Поглядите, в кого ваш папа превратился!
Тучкин с ужасом услышал слоновий топот детских ног в коридоре. Они жили в небольшой двушке на окраине Краснознаменска. Дом был старый, еще дореволюционной постройки, квартира досталась по очереди, от отца Марины. Тучкин ремонтировал квартиру по чуть-чуть все время, но с паркетом нельзя было ничего сделать, он был трухлявый, и каждый звук отзывался во всех концах дома. К этому уже привыкли. Первым в родительскую спальню ворвался семилетний Лёнька.
– Ого, вау! Пап, это реально ты? Ни фига себе! – Лёнька сразу стал щупать отца за его новые руки. – Ты как Мистик из «иксменов», да? Шейпшифтер? Перевертыш? Кем угодно можешь становиться?
За ним вошла заспанная Наташа. Она тут же закрыла глаза рукой, одновременно стыдясь и изображая фейспалм:
– Пап, фу! Какой отстой! Ты не мог превратиться в кого-нибудь непопсового? В Эми Уайнхаус там, или в Земфиру?![5] Шакира – сакс…
Подростки. Сложно их чем-то удивить, а тем более в позитивном ключе. Евгений хотел было возмутиться, сказать, что он не выбирал, а если
