инструмент. Иногда она даже не верила, что это ее сынок возится с гитарой, закусив нижнюю губу и не отрывая глаз от грифа. Кэтлин никому об этом не говорила, но иногда она сидела на полу перед его комнатой и слушала, как рождаются аккорды, как они занимают свое место в мелодии. Непонятно, почему от этих бессвязных звуков ей хотелось плакать, но так оно и было. Кэтлин слушала, чувствуя, как по щекам катятся слезы. Она не думала ни о чем конкретном. Просто слушала эту неуклюжую музыку за дверью, разделившей ее и сына.
8
«Главное в кантри-музыке, ее ключевая особенность, – думал Джек во внутреннем монологе, переросшем в лекцию – любимое занятие его и многих других одиноких людей (хотя откуда бы ему знать?), – это томление. Тоска по чему-то, когда-то и где-то, по местам, людям и временам, до которых было не добраться. Это волнение перед тем, что может произойти, и сожаление о том, что произошло. Это желание, чтобы все шло по-другому, и незыблемая вера в то, что, хотя сейчас все хорошо, это скоро закончится и проблемы вот-вот нагрянут. Это своего рода зыбкость или, иначе говоря, течение жизни, которое то и дело нарушается то жаждой чего-то, то ностальгией, то сожалением. Это множество других жизней: лучше и проще в прошлом ли, в настоящем или в будущем, которые кажутся певцу райским островом, поблескивающим на горизонте».
Джек вынырнул из мыслей. Чем дальше, тем ему больше нравилась эта идея, и он задумался, не записать ли ее. Он потянулся было за блокнотом, а потом откинулся назад. А зачем записывать? Кому она нужна? Не было никого, с кем бы он мог поделиться, кому было бы интересно, что он хотел сказать, перед кем он мог бы даже подумать о таком. Его уверенность таяла. Да и если разобраться, в его мыслях не было ничего нового. Обо всем этом уже тысячу раз подумали до него. А может, в конечном счете, и все песни были об одних и тех же чувствах, об одних и тех же основных потребностях. В культуре, в которой подавлялись эмоции, только в песнях можно было выразить запретные желания. Так возник стиль кантри, подумал Джек. Так возникло и его творчество.
На самом деле, томление было не только в текстах кантри-песен – оно было и в звучании. Такой была сама музыка – форма, жанр, – она родилась из движения. Вспомните Хэнка Уильямса: скольжение и плач скрипки, слайд-гитару[38]. Вспомните «поющего кондуктора» Джимми Роджерса: его раскатистый йодль. Вспомните слайд пальцами на контрабасе, звенящий тванг[39] на электрогитаре «Телекастер» – и вокальный тванг, вспомните изношенные, надорванные гласные. Наконец вспомните педальную слайд-гитару[40]. Ни один инструмент не зависит так сильно от движения, от перехода одной ноты в другую. И ни один другой звук не ассоциируется так прочно с кантри. Этой музыке противопоказана неподвижность.
Почти всю жизнь Джек провел в одном месте. Кроме пары недель в Глазго сорок лет назад да нескольких отпусков, которые он брал за эти годы, с самого рождения Джек находился здесь, в этом доме, окруженном полями, с горным хребтом над ним. Он никогда не относился к этому одинаково: его взгляд менялся, подобно земле, которую с разных сторон освещает солнце.
По утрам, когда он поднимался на вершину хребта, теперь уже вместе с Лореттой, он даже не мог представить себя где-нибудь еще. Он знал эти места так же хорошо, как свою собственную суть – обе части этого знания были неотделимы друг от друга и сливались в одно. Хамар был его домом. И хотя по бумагам земля ему больше не принадлежала, хотя теперь здесь хозяйничал сосед, где-то глубоко-глубоко внутри она все равно оставалась его собственностью.
В такие дни Джек не чувствовал даже тени томления – по крайней мере в географическом плане. Тоска не гнала его смотреть на горизонт. В этом плане он был вполне всем доволен и невероятно этому рад. Здесь он родился, здесь и умрет – и это его вполне устраивало.
Но он чувствовал сожаление. И ностальгию. Еще он ощущал какую-то запоздалую страсть, для которой не мог подобрать нужных слов. Иногда ему до одури, до подкашивающихся ног хотелось жить другой жизнью, никогда не возвращаться на Шетландские острова, быть смелее, увереннее следовать за своими наивными детскими мечтами, разбить о них голову и принять невозможность их исполнения, а не просто отказаться от них – и от себя, – хотя когда-то подобное казалось ему происками судьбы.
Когда умерли родители, Джек вернулся домой, потому что был обязан: нужно было многое сделать, появиться на церемонии. Но остался он не поэтому. Он просто бы не смог снова броситься навстречу неизвестности. Ему особо некуда было идти, вот он и остался. И это мучительное бездействие положило конец жизни, о которой он когда-то мечтал.
На самом деле, Джек хотел стать певцом. Он бы никому и никогда не признался в этом. Но это было единственное, чего он со всей страстью желал. Или почти единственное.
Джек не очень-то верил, что, будь его родители живы, он бы исполнил свою мечту. Ни на секунду не верил. Он же не совсем идиот. У него был талант, но далекий от блестящего, он вырос на острове в Северной Атлантике за тысячи миль от того места, где зародилась дорогая его сердцу музыка. Он родился абсолютно не там, где нужно, и ему недоставало уверенности, или рвения, или способности преодолеть это препятствие.
Джек Пейтон хотел стать кантри-певцом – тем, чьи стихи и голос с легкостью разбивали бы сердца, чьи песни могли бы утешить и заставить задуматься. Он хотел стоять на сцене, наполнять зал музыкой, видеть, как люди танцуют, улыбаются и утирают слезы, знать, что они покинут зал с его музыкой на устах и с его текстами в мыслях.
Джек хотел всего этого, и иногда, совсем чуть-чуть, давал себе волю и мечтал. Он сбежал – это был порыв отчаяния, он сбежал – его вела искра желания. Но он вернулся домой. Он отпустил себя.
Сорок лет он писал песни, а в них была заключена жизнь, которой не было у Джека. Сочиняя их, он представлял жизнь того человека, которым он никогда не был. В этом сближении было что-то особенное, он чувствовал, что ему повезло, но в то же время в жизни была и боль. И Джек не знал большей боли, чем из-за разделения его и другого, давно сгинувшего Джека.
В течение многих
