где воды рек текут сквозь камень, где небеса капризно меняют свои неверные цвета, где дворцов больше, чем дураков, когда-либо подавших ей ладонь для гадания, и где тени появляются прежде своих тел и не исчезают, когда тела уходят. О том же городе, застёгивая над Клюквой парчовые штаны, говорил Яшка-вор – скалил бурые зубы, похваляясь, как рвал из рук туристов дорогие камеры; Яшке понравилось в городе золото куполов, мечтал о таком – себе на фиксы. Не видя, по грёзе лишь, выбрала Клюква для себя это место.
В шестнадцать лет страх вышел из её сердца. Случилось это в Невеле, где Клюкве велели шилом выколоть глаз городовому, гонявшему с привокзальной площади цыганок за то, что строптивая молодка с подвешенным за спиной младенцем, озлившись на брань, сжала голую грудь и прилюдно брызнула ему в лицо молоком. Городовой скверно мстил за позор бродячему народу. В тот день от обилия людей, от их круглоголового множества, площадь походила на скопище живой икры, послушное слепым дотварным законам. Клюква ловко сделала работу и, затерявшись в толчее, бросила в урну липкое шило. Убедившись, что кровь не стынет и не густеет в её жилах, она юркнула в вагон и затаилась на багажной полке. Потом, томительный и пыльный, поезд размеренно гремел на стыках рельсов, словно впечатывал в насыпь широкую кованую поступь. Сквозь леса и болота, сквозь луга и мокрые мхи поезд шагал на север. Клюква лежала на жёстких досках: закрыв глаза, она едва слышно пела песню, слова которой приходили ей на ум сами собой – легко и ниоткуда, как роса.
Под Лугой поезд долго ждал встречного. Изнурённый бездельем проводник, обходя владения, стащил Клюкву вниз, ощупал и, не отыскав денег, вышвырнул её в майскую ночь. Под бледным небом, не отряхнув цветного тряпья, вся в пыли и чёрном угольном прахе, Клюква пошла через лес: там, на краю ночи, мерещился ей каменный город – с дворцами и храмами, с золотыми пузырями куполов, охраняемый чистыми водами, смывающими земную грязь, – город, где уже живёт её тень.
Утром Клюкву остановили солдаты. Бронетанковая часть Воинов Ярости готовилась к показательным стрельбам перед министром войны – не зная пути, Клюква вышла на полигон. Чтобы замарашка не угодила под стальные гусеницы или осколок снаряда, её заперли в хозяйственной землянке, но с помощью совка Клюква легко выбралась наружу. За вересковым редколесьем зеленело молодой травой поле; на поле замерло стадо огромных ревущих ящеров – министр войны презирал казённый подход к делу. Клюква, словно подхватили её сильные крылья, спешила туда, куда не довёз поезд: вокруг вздымались взрывы, хрипели динамики в доисторических глотках, выли дизельные моторы, лопались с треском фанерные панцири – но крылья проносили её сквозь столбы дымящейся горячей земли невредимой.
Министр войны был доволен – танкисты стреляли сносно, из ящеров рассыпались большие, камуфляжно расписанные яйца – десант условного врага, – от меткого попадания осколка или пули взрывавшиеся снопами магниевого огня и цветного дыма; он так увлёкся, что, разглядев в бинокль Клюкву, не остановил представление.
– Полагаю, обдристалась, – бесстрастно сообщил он и распорядился: – Если выживет, отправить в баню.
Министр войны был весёлый человек. В кармане кителя он неизменно носил фляжку с коньяком и коробку фундука в сахаре. Ему было тридцать пять, он был боевой генерал, храбрый воин и приёмный сын Отца Империи, но душа его оставалась моложе заслуг – чёрная кровь честолюбия почти не обуглила его сердце: он любил праздники, не боялся новостей и откровенно скучал с подчинёнными. Женщины сгорали в пламени его простодушного величия, но вскоре, обиженные, они отползали воскресать в тень обжитых будней – министр войны умел находить в них только то, чем гордились их тела.
Клюква выжила.
Вместо цыганских обносков каптенармус выдал Клюкве солдатское бельё и полевую форму; жена бронетанкового полковника с торопливым усердием – своенравный генерал не терпел проволочек – самолично расчесала ей волосы, дивясь её кошмарным жёлтым глазам с козьими горизонтальными зрачками. Готовый к потешному допросу, с адъютантом, увитым косицами аксельбантов, с фляжкой и коробкой фундука в сахаре министр войны ждал арестантку в кабинете полковника.
Никогда прежде Клюква такого не видела: белый, как митра иерарха, мундир блистал золотом погон, петлиц и галунов, регулярный строй пуговиц соперничал с бенгальскими огнями, расставленными на снегу, багряные струи лампасов текли по отутюженным брючинам на лаковые ботинки – всё это казённое, но столь артистическое великолепие законченно венчало светлое лицо беспечного баловня судьбы. Сердце Клюквы замирало в великом немом восторге.
– Кто послал? Задание? – Министр войны оценивал пленницу весёлым жестоким взглядом.
Клюква молчала: из глаз её текли счастливые слёзы, застывая на защитной гимнастёрке нитками мелкого жемчуга, в пепельных волосах простреливали голубые молнии.
– Если ты так прекрасно молчишь, то каковы же будут слова? – удивился министр войны.
Адъютант записал услышанное для истории. За окном, под голосистую строевую, чётким и тяжёлым шагом маршировали в столовую танкисты.
– Тебе повезло, – сказал генерал, – ты жива. Похоже, ты даже не очень испугалась.
– Вместо меня умирает другой человек, – сказала Клюква. – Ему распороло живот горячее железо.
За окном было небо, и ветер в небе был виден. Белый, как фотовспышка, генерал глотнул из фляги и пошевелил мокрыми губами.
– Ты ошибаешься. Стрельбы прошли без чепэ.
– Я не умею ошибаться, – сказала Клюква.
Министр войны отправил адъютанта проверить показания. Ценя в себе природу человеческую, он не различал те письмена ближней жизни, бегущие вдоль кольцевого края бытия, которые читали козьи зрачки арестантки. Существуя в образе череды омонимических игр, письмена эти ненадолго сбрасывали форменную кожу и открывали содержание владельцу ключа, знатоку верного ракурса, чтобы затем опять обернуться мельканием теней и дымным однообразием рельефов.
– Так точно, – вернувшись, доложил адъютант, – один солдат ранен. Полковник скрыл – испугался за показатели.
– Тяжело?
– Никак нет. Даже не терял сознание.
– К утру он умрёт, – сказала Клюква. – Он сорвался и скользит к границе – его уже не спасти.
Министр войны не знал тайных знаков жизни, но понимал простые желания женщин – он заглянул в глаза тщедушной Клюкве, которую баня и расчёска едва не сделали красивой, и протянул ей коробку фундука в сахаре.
– У меня есть принципы, – сказал министр войны, – и есть твёрдые цены за отказ от них. – Он повернулся к адъютанту, заносящему в блокнот выдающиеся слова, и добавил: – А полковнику предложи застрелиться.
Утром раненый солдат умер, но ещё накануне вечером министр войны решил задержаться в бронетанковой части. У него была личная самоходка: корпус из особо прочной стали изготовили уральские рабочие,
