Трещина - Олег Ивик

Теперь, поскольку у нас появились новые продукты, мы решили оставить хлеб на дорогу – нажарить к нему грибов, сделать чай и взять с собой. А пока что мы сварили грибной суп и положили туда весь оставшийся гороховый концентрат. На ужин и на завтрак были запланированы овсянка с салом и грибами.

Мы искупались в реке, побродили по лесу в поисках грибов и ягод, а потом валялись на хвое. Ирина дочитала томик Бродского. Скучно нам не было, потому что всегда находилась тема для разговора. Да мне и одному скучно не бывает. Но на закате мне стало немного грустно, потому что это был наш последний настоящий вечер в горах. Завтра мы, скорее всего, будем ночевать в Глобусе, ну или где-то около, а Глобус – это совсем не то, что Узункол. Он находится за пределами погранзоны, и туда может въехать любой урод. Там много людей и машин, из машин орет музыка, всюду стелется чад от шашлыков, по лесу валяются груды мусора… Нет, там нормальных горников тоже хватает, но нескольких дебилов вполне достаточно, чтобы изгадить самое лучшее место. Да и Ирина позвонит своим и будет всеми мыслями дома… Она, кажется, уже всеми мыслями дома… Дойдем до Глобуса – надо договорить ей какую-нибудь попутку на утро…

Что буду делать я сам, я еще не знал. У меня не было ни рюкзака, ни палатки, ни куртки – вообще ничего. Только ледоруб и примус. Но если Ирина оставит мне свои вещи, я смогу еще побродить по горам. Может, я в Глобусе впишусь в какую-нибудь команду… А на обратном пути завезу ей шмотки в Ростов… Но мне не хотелось думать об этом, я отгонял мысли о завтрашнем дне и старался жить здесь и сейчас.

Вечером мы сидели у костра; потом он погас, а мы легли и стали смотреть на звезды. Они сыпались прямо горстями, и я не успевал загадывать желания. Я для себя уже все загадал, что мне надо, а они падали и падали, и я стал загадывать для своих друзей – я ведь примерно знал, чего они хотят. А про кого не знал, тем загадывал удачи и путешествий. Когда друзья закончились, я стал желать удачи всяким известным личностям, которые мне нравились. Я пожелал ее Пелевину, и Джонни Деппу, и Шевчуку, и БГ, и Анджелине Джоли, и Туве Янссон… Янссон уже умерла, но где-то же она есть – в раю или в новом воплощении, – пусть ей там будет хорошо, потому что она классная и я люблю ее муми-троллей. Потом я вспомнил наш разговор с Андреем Петровичем и пожелал удачи и здоровья Стивену Хокингу. Заодно я и Андрею Петровичу пожелал, чтобы он забил на свою работу и стал ходить в горы. Илону Маску я пожелал, чтобы его ракеты благополучно долетели до Марса. Маск навел меня на мысль о ребятах, которые сейчас летают по космосу на МКС, – я не знал их по именам и пожелал им удачи оптом…

Я стал думать, кому бы еще чего-нибудь пожелать, но Ирина сказала, что засыпает, и мы пошли в палатку. Мы больше не теснились в одном спальнике, потому что в лесу было тепло. Ирина спала на каремате, я – на пустом рюкзаке, а спальник мы раскрыли, превратив в общее одеяло…

Мы лежали рядом, Ирины волосы касались моей щеки, от нее пахло дымом, земляникой, хвоей и еще чем-то нежным и теплым… В конце концов, все ведь сложилось! Она побывала в настоящих горах, как она и хотела! И теперь у каждого из нас есть еще один близкий друг. А я на леднике Мырды приобрел хороший опыт. Все было очень здорово, а впереди – новый виток жизни… Чего я расстраиваюсь?

Я думал, что утро будет принадлежать нам, но оно принадлежало чемоданному настроению. Ирина захотела заранее сложить палатку и упаковать рюкзак, чтобы уже об этом не думать, и на опустевшей поляне сразу стало как-то бессмысленно. Мы сели, откинувшись на рюкзак, и пытались о чем-то поговорить, выкурили по сигарете, но разговор, впервые со дня нашего знакомства, не клеился. Мы сидели и ждали, когда же наступит час выхода. И тогда мы просто встали – как-то даже не договариваясь. Ирина залила едва тлеющий костер остатками воды из котелка и засунула котелок в клапан. А я надел рюкзак на плечи, и мы молча вышли на тропу. Скоро тропа уперлась в каменный завал, пришлось прыгать по камням, и нам стало не до настроений.

После первого же завала мы не нашли тропу – может, ее там и не было. Мы шли часа три, и я пожалел о своей утраченной карте. И еще я подумал, что я идиот: через наш лагерь прошли две группы, у которых наверняка были карты, а я на них даже не взглянул. Я знал, что мы не заблудимся, река выведет нас куда надо, но это путь не самый короткий и не самый удобный. Мы продирались через кушери, завалы и осыпи, и я подозревал, что где-то в стороне проходит натоптанная тропа. Было жарко, и мы решили отдохнуть возле воды. Я сел спиной к реке, а Ирина побултыхалась в речке. Я тем временем достал термос, хлеб и жареные грибы и разложил их на камне. Ирина вылезла, замерзшая и веселая, достала из рюкзака мобильник, включила его и подсела к столу, завернувшись в ярко-желтое полотенце. И тут раздался писк. Я не сразу понял, что это, потому что не ожидал ничего такого, – а это были эсэмэски. Они посыпались на Ирин мобильник одна за другой. Она стала их просматривать, а потом мужской голос сказал: «Здравствуй, Ира!» – это включилось голосовое сообщение. Ирина пробормотала: «Извини!» – и побежала куда-то в кусты. Оттуда долго ничего не было слышно, потом стал доноситься ее голос на повышенных тонах, а потом мне показалось, что она плачет. И все смолкло. Я не знал, что мне делать, – у нее там, наверное, с мужем были какие-то разборки; может, он был недоволен, что она задержалась. И если он еще на связи, то мой голос явно будет лишним… Но она все не шла, и я решил выяснить, что происходит. В конце концов, я могу молча подойти.

…Она сидела на траве, на каких-то колючках. Мобильник лежал рядом. Ее лицо ничего не выражало, но глаза были красными. Полотенце съехало, и мне была видна ее голая грудь.

– Что случилось? – спросил я, стараясь смотреть в сторону.

– Он ушел на войну, – сказала она спокойно.

– Кто «он»?

– Мой муж.

– На какую войну?

– На Донбасс. Добровольцем.

Я не знал, что надо говорить в таких случаях. Потом я сказал:

– Сегодня с войны в основном возвращаются живыми. Это ж не Великая Отечественная…

– Он ушел воевать на стороне ДНР. И я сказала ему, чтобы он не возвращался. Меня не интересует, вернется он оттуда или нет. Ко мне он больше не вернется.

И она снова заплакала. Ее прямо трясло. Я сел рядом и обнял ее. Мне было все равно, что у нее там съехало с груди или не съехало, и ей тоже. Она ревела, уткнувшись носом мне в майку, а я гладил ее по волосам. Потом я сказал:

– Хочешь сигарету?

Она кивнула. Я помог ей встать и запахнул на ней полотенце – она о нем вообще забыла. Мы вернулись к нашей стоянке, я посадил ее на рюкзак, и мы закурили. Она больше не плакала. Потом она сказала:

– Я не хочу возвращаться домой. Если ты спешишь, езжай в Москву, а я останусь в Глобусе, пока денег хватит.

– Ты уверена? Может, тебе надо вернуться и поговорить с ним?

– Он уже едет туда. Он прислал мне голосовое сообщение. Я позвонила, и он чудом взял трубку. Там у него связи не будет… И вообще, это уже не важно. Все кончено…

– А сын знает?

– Это не его сын. От первого мужа… Не знает, наверное… Он в Питере живет.

– Я останусь с тобой. Но только не в Глобусе. Мы там купим продуктов, а потом уйдем в горы. И ты успокоишься… Может, он еще вернется с дороги… Да и вообще, мало ли как жизнь сложится…

– Я не хочу, чтобы он возвращался… Кстати, я по крови –