Трещина - Олег Ивик

– Я-то как раз собирался. Я хотел отправить тебя в Ростов, попросить у тебя палатку и спальник дней на десять и пойти еще куда-нибудь. Так что для меня это даже удачно, что ты остаешься… Хотя мне, конечно, очень жалко, что так вышло…

Она опять заплакала. Я сунул ей еще одну раскуренную сигарету. В конце концов она успокоилась и сказала:

– Извини. Больше этого не будет… Я даже рада – этот узел так или иначе надо было развязать… Раньше все нормально было, до Украины. Он очень критически был настроен к тому, что у нас происходит. Ну носился немного со скрепами и величием России, но не могут же все думать одинаково. А теперь я ему говорю: ты посмотри, с кем ты в одной лодке. А он кричит: правители приходят и уходят, а великая Россия остается, хоть что-то правильно сделали! У него новые знакомые появились – какие-то ряженые в непонятно чьей форме, какие-то парни с Донбасса… Среди старых знакомых он прямо чистку провел: сократил общение с теми, кто не разделяет его взгляды.

– А с тобой все нормально было?

– Мы любили друг друга, и остальное было неважно…

Она всхлипнула и высморкалась в край своего желтого полотенца.

– Мы с ним в последний год сначала ссорились, а потом перестали говорить на такие темы – просто категорическое табу. Если его знакомые приходили, я не участвовала в разговорах о политике. Молча подавала на стол. Потом сидела и молча улыбалась, как дура. А если мои друзья приходили и кто-то затрагивал скользкую тему, он уходил к себе в комнату, чтобы не взорваться… Он какие-то деньги собирал для Донбасса, какие-то медикаменты туда возил. Говорил, что это для мирного населения. Как я могла возражать! Я, правда, не очень понимала, зачем мирному населению нужно столько бинтов и средств для обработки ран… Но я не представляла, что он поедет воевать.

– Может, он из-за денег? Там же платят?

– Нет. Он на свои деньги туда лекарства отправлял. У него свой бизнес был – теперь без него все развалится, он мне так и сказал. Он сказал, что ему на это плевать, что он жизнь готов отдать, не только тухлую фирму… Мне кажется, он просто впервые почувствовал себя настоящим мужчиной – в наше время для этого не так много возможностей…

– А он не ходил с тобой на сплавы?

– Нет. Он считал, что это искусственные трудности, бессмысленные. Он водников сравнивал с зацеперами – знаешь, такие сумасшедшие подростки, которые по приколу ездят на крышах вагонов или виснут на паровозах и пачками гибнут… А здесь он вроде за идею идет погибать… Вообразил себя хемингуэевским героем. Ну, из «По ком звонит колокол» и в этом роде…

– Слушай, но он же не мальчик… В армию не берут после какого-то возраста – не знаю какого, но лет после сорока точно не берут… Может, он не воевать поехал, а с гуманитарной миссией… А ты черт-те что придумала и переживаешь.

– Там же не регулярная армия, туда всех берут. Он идет воевать, он мне прямо сказал, чтобы между нами недомолвок не было… А что касается возраста – он младше меня на пятнадцать лет. Ему тридцать три.

Она криво улыбнулась и шмыгнула носом. А я автоматически подсчитал, что ей сорок восемь. Но она обалденно выглядела для своих лет. Да вообще, независимо от всяких лет, – обалденно, и все. Я хотел ей об этом сказать, а потом подумал, что я ведь ей как женщине ни разу комплиментов не говорил, и момент, когда она потеряла мужа, не самый лучший, чтобы начинать. Я ничего такого не имел в виду, но мало ли что она могла подумать. Хотя она не была похожа на женщину, которая бы что-то такое подумала… Короче, я промолчал о том, как она выглядит, а вместо этого спросил:

– Сколько ты с ним прожила?

– Семь лет… Мне теперь еще и жить не на что… Я работу потеряла перед тем, как мы познакомились. Перебивалась случайными статьями, переводами. Потом ему помогала с его фирмой – немножко освоила бухгалтерию. А вообще, в основном он меня содержал… Но это все фигня, я могу жить почти без денег. Мне случалось голодать… И вообще, любой период когда-то заканчивается, и ты ревешь и думаешь, что это трагедия. А это просто Господь Бог освобождает тебе место для чего-то нового. Не только для нового мужчины… Просто для новой полосы в жизни… И эта новая полоса обычно ярче прежней. По крайней мере, у меня всегда каждая следующая была ярче.

Она снова шмыгнула носом.

– Мы больше не будем говорить об этом. Будем просто жить и радоваться. Завтра я буду в полном порядке. Обещаю!

– Договорились! Но вообще, ты мне любая нравишься, даже если ты не в порядке. Так что можешь себя не насиловать и реветь сколько влезет.

– Я больше не буду реветь, – сказала она. Она опустила глаза на полотенце, которое снова наполовину распахнулось, взяла свои шмотки и ушла за кусты одеваться. Потом сказала, что позвонит сыну, и опять ушла ненадолго. Вернулась спокойная. Я разлил чай, и мы молча перекусили. Потом я надел рюкзак, и мы двинулись дальше. Ирина насвистывала «Город золотой» и бетховенского «Сурка» – никто бы не сказал, что час назад эта женщина потеряла любимого мужа и средства к существованию. Я не знал, что это – железная выдержка или действительно надежда на новую, лучшую, полосу – наверное, и то и другое… Было еще светло, когда грунтовка подвела нас к воротам Глобуса.

Стихи Ирины

Я – Ипполита[20].

Я была рождена на самом краю Ойкумены.

Я жила на краю, на границе, на водоразделе,

Между морем – и степью,

Скалой – и равниной, меж мифом – и былью.

Я по жизни прошла между миром бессмертных и смертных.

Я по судьбам прошла, никого не коснувшись, – по краю.

Я по краю иду, по канату, по ниточке тонкой.

Я босыми ногами иду – чтобы лучше держаться.

Я нагая иду – потому что одежду сорвали.

Я по самой границе иду – и ни влево, ни вправо

Не могу я свернуть: я и слева, и справа чужая.

Что же есть у меня? – нитка тонкая – Путь под ногами.

Женька Арбалет

В самом Глобусе нам ничего съедобного не обломилось. Но в широком смысле Глобусом называют несколько разных турбаз, разбросанных по долине Махар, – мы там немного потусовались и нашли какую-то кафешку. Ну, нормальной ее можно было назвать только с голодухи[21], потому что там орала мерзкая музыка и какие-то подвыпившие типы слонялись. Под навесами за длинными столами сидели пузатые мужики, и толстые накрашенные тетки, и жиденькие возбужденные телки. А перед ними было навалено столько еды, сколько нормальные люди за год не съедят. Но эти сжирали и еще заказывали. Вокруг все было уставлено машинами, возле них стояли раскладные столики, и там тоже лежала еда, и торчали бутылки, и обильные объедки стыли на пластиковых тарелках, а между машинами дети играли в мяч, и из каждой машины орала своя музыка, одна другой тошнотворнее. А над всем этим миром – над дорогими джипами, над унылыми дачными домиками, над потными, источающими алкоголь телами, над полупустыми бутылками, над тарелками с недоеденным мясом, над мощной фиолетовой теткой, которая хохотала, уткнувшись носом в золотую цепь на груди своего спутника, – над всем этим плыл голубой шашлычный чад, приправленный легким запахом туалета. Чад застревал в ноздрях, запутывался в волосах, пропитывал одежду – наверное, он становился чем-то вроде опознавательного знака, знака принадлежности. Вернувшись домой, эти люди еще несколько дней будут чувствовать запах